Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
При разработке проблемы изучения личности по характеристикам интерпретации невербального поведения возникает также вопрос о возможности дифференциальной диагностики различных видов проекции личностных особенностей в интерпретации. Актуальность данного вопроса обусловлена обстоятельствами прежде всего методического плана. Несмотря на огромное разнообразие существующих приемов и направлений, в современной проективной психологии до сих пор отсутствует удовлетворительное обоснование самого проективного метода [25]. Многочисленные клинические и экспериментальные исследования свидетельствуют о том, что проекция личностных особенностей может иметь различный характер, который в одном случае выражается в увеличении, а в другом случае — в уменьшении объема соответствующих категорий интерпретации. Эти данные, а также сведения о зависимости проекции от самых различных факторов послужили основой для отказа от использования понятия защитной проекции в качестве объяснительного принципа проективных методик. В то же время на сегодняшний день психологи и клиницисты, не располагая диагностической схемой дифференцированного анализа проекции, вновь и вновь выносят суждения о личности испытуемого до того, как природа проекции доказана, что закономерно ведет к неправомерным заключениям и ошибочным рекомендациям.
Преодоление сложившейся ситуации становится возможным только в том случае, если для описания феномена проекции найдено операциональное определение. В этом плане в контексте проводимых нами исследований под проекцией мы понимаем соответствие суждений воспринимающего субъекта о наличии, отсутствии или степени выраженности у объекта межличностного познания определенных свойств, черт, качеств, состояний, реально существующему наличию, отсутствию или степени выраженности этих характеристик у этого субъекта.
D. Holmes выделяет два «измерения» проекции. Первое из них относится к тому, что проецируется; субъект воспринимает в Другом свои собственные черты или черты, ему самому не присущие. Второе измерение — осознает ли субъект обладание той чертой, которая проецируется, или нет. Комбинация этих измерений позволяет классифицировать все известные виды проекции следующим образом [25].
Исходя из психоаналитической концепции, симилятивная проекция выполняет защитные функции, препятствуя осознанию того факта, что субъект в действительности обладает какой-то нежелательной чертой. Проекция, метафорически названная в честь «Панглосса» или «Кассандры», может рассматриваться как вариант защитного механизма «реактивное образование». Атрибутивная проекция связана с приписыванием другим имеющейся у субъекта и осознаваемой им черты. Комплиментарная проекция предполагает проекцию черт, дополнительных к тем, которыми субъект обладает в действительности. Например, если человек ощущает страх, то он склонен других воспринимать как угрожающих; в этом случае приписываемая черта служит причинным объяснением собственного состояния.
В настоящее время большинство исследователей [6; 25 и др.] явно или неявно определяют проективность интерпретации как степень согласованности перцептивного образа со свойствами субъекта восприятия и ограничиваются изучением атрибутивной проекции. При этом данные о свойствах субъекта, полученные различными способами («объективным» измерением, в частности с помощью тестов и опросников; на основании мнений экспертов; групповой оценки личности; самоописания и т. д.), служат критериями, сравнение с которыми позволяет дать оценку степени проективности интерпретации. Рассмотрим два основных методических подхода, которые реализуют указанное представление о проекции и принципиально различаются по типу (внутреннему или внешнему) критерия.
Один из приемов заключается в приписывании субъектом восприятия себе и другим определенных характеристик. В качестве таких характеристик могут выступать выявленные конструкты, которые испытуемый использует для оценки себя и других людей. Процент совпадений считается показателем проекции. При относительной простоте данный способ сильно подвержен влиянию фактора социальной желательности (приписываются не действительные, реальные, а желаемые качества). Искажение оценки степени проекции происходит и в том случае, когда испытуемый характеризует другого так, как если бы другой оценивал сам себя (при этом субъект восприятия ориентируется на адекватное самовосприятие другого человека). Диагностическая ценность другого приема, основанного на использовании внешнего критерия (результатов «объективного» тестирования) для оценки проекции, снижается по мере несовпадения, расхождения смысла тестовых и субъективно-личностных одноименных шкал-категорий.
Из сказанного следует, что, во-первых, наименования шкал «объективных» методик целесообразно использовать в качестве перечня заданных характеристик интерпретации невербального поведения. Во-вторых, методическая схема для изучения проективности интерпретации должна включать одновременно внутренний и внешний критерии, сравнение которых между собой, а также с описанием объекта познания позволит определить основные измерения проекции (осознанность черты, наличие проецируемой черты) и, следовательно, дифференцированно диагностировать ее виды.
При изучение проекции возникает также проблема выбора объектов интерпретации невербального поведения. В данном случае следует руководствоваться тем, что различные виды невербального поведения отличаются друг от друга по своим индикативным и коммуникативным возможностям. Так, например, позы человека актуализируют с большей вероятностью значения, фиксирующие отношения личности, а мимика — значения, обозначающие эмоциональные состояния |13]. Следовательно, выбор объектов интерпретации должен производиться с учетом представленности различных форм и видов невербального поведения: расширение «зоны неопределенности» [17] познавательной деятельности за счет снятия объектных ограничений позволит наиболее полно проявиться (самовыразиться) личности в особенностях интерпретации невербального поведения.
Вышеперечисленные характеристики познания невербального поведения, такие, как пристрастность, зависимость от коммуникативных задач, установок общения акцентируют внимание на личностно-динамической, коммуникативно-смысловой природе интерпретации. Это обстоятельство определяет актуальность изучения не столько интерпретации невербального поведения самой по себе, сколько личностных характеристик субъекта такой интерпретации. На сегодняшний день вопрос заключается не только в том, какие характеристики личности являются факторами изменения интерпретации поведения человека в общении. Здесь накоплено некоторое количество сведений и фактов [10; 16; 18]. Вопрос, который все чаще задают себе исследователи, — это вопрос о том, какие личностные образования оказывают ведущее влияние на интерпретацию невербального поведения и на ее проективность!
Анализ теоретико-методических традиций изучения интерпретации невербального поведения [19; 21] показал, что большинство исследований объективно ориентировано на изучение перцептивных образов, которые сложились у человека именно как субъекта общения. Однако в стороне остается вопрос о том, как он общается и взаимодействует, каким образом соотносится характер его коммуникативной деятельности со спецификой процесса его познания, с его результатом. Такая постановка вопроса продиктована логикой развития социальной психологии, в которой произошло утверждение интерсубъектного подхода к анализу психических явлений [3; 4; 8; 9; 12; 15; 22 и др.]. Несмотря на это по-прежнему сохраняется сложившаяся в рамках субъект-объектного подхода традиция рассматривать интерпретацию невербального поведения, ее динамику в известном отрыве от характеристик личности как субъекта общения. Это приводит к тому, что такие важнейшие категории социально-психологического анализа, как социальная установка, психологическая защита и связанные с ними понятия личностного смысла, направленности личности оказываются как бы вытесненными в особую сферу исследования, в то время как они могли бы стать связующим звеном изучения личности и интерпретации невербального поведения.
Результаты социально-психологического анализа понятий «межличностное познание», «личность» и «общение» позволили нам сформулировать принципы интерсубъектного подхода к исследованию интерпретации невербального поведения [20; 21]. Основной из этих принципов это акцентриро-вание внимания исследователя на том, что включенность всей системы внутриличностных отношений субъекта в межличностный контекст взаимодействия означает такую модификацию содержания интерпретации, при которой познание человеком другого следует толковать как опосредованное коммуникативно-личностными смыслами невербального поведения. Коммуникативно-личностный смысл невербального поведения, выступая характеристикой личности как субъекта общения, фиксирует отношение значения воспринятых невербальных проявлений к мотивам и целям межличностного взаимодействия. Система коммуникативно-личностных смыслов проявляется в сознании субъекта коммуникации в виде образов, представлений относительно собственной активности по отношению к установленным психологическим характеристикам партнера по общению. Смысловая сфера, конституируя целостность личности, входит в структуру интерпретации и выступает основной детерминантой эффектов в сфере познания невербального поведения партнера по общению.
Эти положения легли в основу экспериментального исследования, предметом которого выступили коммуникативно-личностные смыслы невербального поведения, выражающие направленность личности в общении, и их влияние на проекцию личностных особенностей в интерпретации невербального поведения. В данной статье приводятся результаты проверки гипотезы о том, что коммуникативно-личностные смыслы невербального поведения являются ведущей детерминантой изменения характера проекции в соотношении с индивидуально-личностными свойствами субъекта интерпретации. Таким образом, эмпирическая задача заключалась в сравнительном анализе интенсивности влияния особенностей личности как субъекта общения (различных видов коммуникативной направленности, представленной в коммуникативно-личностных смыслах) и особенностей личности как индивидуальности на характер проекции.
Объектом исследования выступили 78 человек в возрасте от 18 до 60 лет, из них 26 мужчин и 52 женщины, студенты РГПУ, а также представители различных профессиональных групп г. Владимира.
С целью диагностики индивидуально-личностных свойств использовался тест-опросник 16PF Р. Кэттела [26].
В результате решения методических задач, связанных с разработкой инструмента изучения коммуникативно-личностных смыслов, а также диагностики характера проекции личности в интерпретации была создана специальная методика, получившая название «Методика диагностики коммуникативно-личностных смыслов интерпретации невербального поведения». Разработанная нами методика представляет собой модификацию методики «Свободной семантической оценки невербального поведения» В. А. Лабун-ской [13] на основе техники репертуарных решеток. В случае диагностики проекции испытуемому предлагается заполнить две оценочные решетки, которые различаются между собой по типу параметров оценивания и сходны по элементному составу. Элементами каждой решетки являются шестнадцать изображений невербального поведения, различающихся по индикативным характеристикам.
На первом этапе исследования выявлялись конструкты «психологических значений невербального поведения в ситуации общения» при ответе испытуемых на вопрос: «Что означает невербальное поведение изображенных на картинке людей?». Испытуемый использовал каждый раз новый элемент для выработки последующего конструкта.
На втором этапе с целью определения характера проекции испытуемому предлагалась решетка, конструктами которой были 32 группы личностных прилагательных (контрольный список), образующие описание в случайной последовательности полюсов шкал опросника Р. Кэттела на обыденном языке. Испытуемый оценивал соответствие заданных характеристик тестовым изображениям, а также своим собственным представлениям о действительных, реальных качествах его личности («Я-реальное»).
Для последующей диагностики во вторую матрицу сходства вводился сконструированный в результате обработки теста Кэттела эталонный столбец, который содержал «объективную» информацию о качествах, свойственных данному испытуемому. «Я-объективное» фиксировалось в номинальной шкале, причем в качестве личностных особенностей испытуемого рассматривались также факторы, выраженные в виде тенденций. Так, например, если по результатам теста Кэттела по фактору А (интроверсия-эк-страверсия) испытуемый набрал от 7 до 10 стен, то ему приписывалась соответствующая характеристика «открытый, легкий, общительный» и, напротив, отмечалось отсутствие конструкта «замкнутый, отстраненный, критичный», описывающего противоположный полюс фактора. При средних значениях фактора (5—6 стен) в эталонном столбце отмечалось отсутствие у испытуемого соответствующих полюсам данного фактора характеристик.
read comments (0)
Сказочный мир, в котором герой всемогущ и совершенен, вообще близок нарциссическому мировосприятию и дает вполне пригодные для идентификации фигуры. Существенное отличие пьесы Островского от обычных сказок заключается в психологическом реализме, показывающем трагизм жизненного мира Нарцисса. Нарцртсс знает, что существует внешний мир, и испытывает к нему беспокойный интерес. Но он также знает, что этот внешний мир страшен и не поддается контролю или его трудно контролировать. Нарцисс уже знает, что существуют другие люди и хорошо бы иметь с ними близкие отношения, но близость с другим пугает, кажется смертельно опасной. Любовь, как и другое сильное чувство, в буквальном смысле, может разрушить его хрупкую психику.
На внутриличностном уровне смерть Снегурочки — это реализация фантазий о разрушении личности (индивидуальности) при вступлении во взрослый мир, мир объектных отношений. Вспомним обстоятельства возникновения любви Снегурочки и Мизгиря, которые можно было бы считать началом новой жизни. Невозможность сохранения индивидуальности при зрелой генитальной любви подчеркивается в пьесе отсутствием избирательности при выборе объекта. «С первой встречи / Счастливца ты даришь любовью, кто бы / Не встретился тебе...» — с таким условием наделяет Весна свою дочь способностью любить. Именно в этом месте находится единственное несоответствие теории психоанализа. Если зрелая генитальность, то и отношения должны бы быть избирательными. В пьесе же действие разворачивается по логике нарциссических страхов, и Снегурочка гибнет, своей смертью подтверждая опасность взросления.
В каждом из нас есть следы нарциссизма, и потому мы вообще понимаем сказку. Но можно предположить, что не случайно искусственный сказочный персонаж был абсолютно органично принят отечественной культурой и не случайным было включение Снегурочки в ряд новогодних героев.
Любые смыслы культуры, от самых приземленных до самых возвышенных, раскрывающих смысл бытия, проходят этап решения. Его суть в преобразовании смысла в проблему, в особую форму динамики культуры, соединяющую волю, действие, программу субъекта. Решение, как и все формы культуры, определенная форма расчленения и синтеза в процессе смысло-образования. Решение превращает абстрактную программу непосредственно в деятельность субъекта, изменяющего самого себя, свои цели, средства, условия. Представление о превращении смысла в программу человеческой деятельности помогает понять смысл культуры как выражение человеческой способности утверждать себя в усложняющемся, изменяющемся мире как воплощение человеческих способностей. Преобразование смысла в формы программы, решений одновременно есть воплощение меры способности человека превращать свою деятельность в эффективно планируемую, проектируемую, прогнозируемую.
Очевидно, что по своей сути проблема осмысления заключается не столько в использовании уже готовых смыслов, их экстраполяции на новые явления, сколько в формировании новых смыслов. Но это требует более развитой логики. Специфика инверсионного мышления заключается в том, что вся его логика нацелена на воспроизводство смыслов, общественных форм в соответствии с некоторым абсолютом, идеалом неизменности, что в конечном итоге определяется тем, что инверсия предоставляет субъекту выбор, но лишь в рамках сложившейся культуры. Нет и не может быть такой (суб)культуры, где не существовали бы возможности инверсионных альтернатив. Но в инверсионной логике содержится определенное противоречие, анализ которого раскрывает ее фундаментальную ограниченность. При анализе любого конкретного проявления инверсии выясняется, что она возможна лишь в том случае, если субъект несет в себе определенный потенциал сопротивления изменениям, деструкции, значимым изменениям, которые отсутствуют в ранее сложившихся ритмах мышления и деятельности. Энтропийные процессы приводят к тому, что в любом явлении происходят разрушения. Разрушаются хозяйственные уклады, не выдерживающие конкуренцию, производство проникается и даже замещается коррупцией и т. д. В культуре могут иметь место потери отдельных ее элементов, потеря ценной для последующего воспроизводства информации, потеря влияния в обществе высоких нравственных ценностей и т. д. Речь идет о вариантах, когда теряются элементы культуры, необходимые для осмысления явлений, когда теряются исторически сложившиеся культурные программы, необходимые для воспроизводственной деятельности. Из этого следует, что для сохранения культуры, общества в максимально неизменном виде необходим механизм не только сохраняющий то, что еще есть, но и то, что по тем или иным причинам исчезло, необходим механизм восстановления утраченного, включая утрату соответствующих культурных программ. Инверсия в чистом виде всего лишь идеальный тип, который в реальном мышлении, в смысло-образовании никогда не мог бы существовать. Она существует, так как содержит под собой некоторую возможность заново воспроизводить элементы культуры, практически выходящие за рамки наличного содержания соответствующей (суб)культуры. Но исторически эта способность возникает сначала на самых нижних уровнях человеческой деятельности, в ее самых простых формах, Например, в процессе освоение детьми исторически сложившихся форм деятельности, когда каждый ребенок должен их творчески приспосабливать к своим физическим, психологическим особенностям. Это означает, что инверсия содержит под собой иную, более сложную логику. Это характерно для всех без исключения культур, так как без этого они неизбежно исчезли под давлением энтропийных процессов. Следовательно, различие культур традиционного и либерально-модернистского общества не разрушает единство человеческой культуры, так как в обоих случаях присутствует способность воспроизводить инновации. Эта способность имманентна любому субъекту культуры, хотя и носит существенно различный характер в разных культурах. Анализ этой проблемы приводит к исключительно важным теоретическим результатам.
Инверсия выступает как нулевой цикл логики медиации. Для последней характерно принципиальное возрастание значения Сферы Между полюсами дуальной оппозиции. Медиация призвана решать, по сути, задачу, противоположную инверсии, то есть искать выход за рамками исторически сложившегося содержания культуры, формулировать новый смысл. Это требует концентрации творческого потенциала субъекта в Сфере Между, его саморазвития. Медиация категория разума, для которого, как полагал Кант, характерно беспокойство. Именно здесь концентрируется сущностно значимый творческий процесс, напряженная деятельность субъекта, непосредственно направленная на формирование нового смысла, на собственное переосмысление.
Медиация логически выстраивается над инверсией, развиваясь как стремление разрешить те проблемы, которые невозможно не только разрешить на основе инверсии, но и осознать, осмыслить, понять как реальные. Исходная точка медиации та же, что и у инверсии, то есть дуальная оппози-щш, полюса которой концентрируют в себе, воплощают противоположные, контрарные смыслы. Медиация есть ответ человека на собственную неспособность осмыслять усложнившиеся проблемы на инверсионно-эмоциональной основе. Если инверсия пролетает Сферу Между моментально, логически вне времени, фактически отрицая ее существование, то медиация входит в эту сферу, исходя из того, что время есть ресурс, хотя и всегда ограниченный. Осмысление явлений медиационного типа включает стадию, которую условно можно рассматривать как признание недостаточности инверсии, как попытку ее критики, осознание недостаточности, неэффективности, невозможности и даже недопустимости осмысления на основе чистой инверсии, партиципации. Стихийное, осознанное развитие медиации происходит в результате усложнения проблем. Накопление, концентрация в культуре опыта с нарастающей настойчивостью требуют повышения эффективности воспроизводственной деятельности, основанной на все более глубоком осознании ее зависимости от роста эффективности принимаемых решений в усложняющемся мире. Но реализация этого понимания возможна лишь на основе развития способности субъекта создавать новые, все более сложные смыслы, переходящие во все более эффективные программы. Здесь с полной очевидностью выявляется фокусная значимость роста человеческих способностей, способностей субъекта наращивать, углублять, развивать свои способности создавать все более высокие творческие результаты. Способности субъекта есть его реализуемая потребность и возможность выходить за рамки собственного Я, сложившегося собственного содержания культуры и отношений, выходить на более эффективный уровень воспроизводственной деятельности. Способность всегда есть переход субъекта из одного состояния в другое как проявление самоизменения, саморазвития, вектор которого едет к более высокой эффективности в усложняющемся мире. Реализация способностей сложна, несет в себе цикл последовательных действий, последовательность этапов осмысления.
По логике медиации отказ от инверсии лереходит в поиск того, что иногда называют срединной культурой [3], то есть смыслом, возникающим в результате роста критического отношения к ранее сложившемуся смыслу, фиксированному как в том, так и в другом полюсе исходной оппозиции. Это отношение переходит в расчленение ранее сложившейся культуры, в анализ его результатов, направленных на поиск элементов нового целого, затем переходящий в сложный творческий синтез смыслов полюсов дуальной оппозиции, что могло приводить, как говорил известный российский философ Г. Батищев, к выходу в новое логическое пространство, можно сказать также — в новое культурное пространство. Происходит выход к качественно новому смыслу. Синтез принципиально отличен от партиципа-ции. Он возникает не в результате абсолютизации одного смысла и одновременного стремления отмести противоположный, попыток его подавить, игнорировать. Для вспышки инверсии, ведущей к партиципации, субъекту достаточно подчиниться своим возможно неконтролируемым, но сложившимся на протяжении громадных промежутков времени ритмам собственной эмоциональной жизни, слитых с рассудочными, неотделимыми от эмоций, абстракциями. Они — ответ на эмоциональный сигнал, воспринимаемый как своеобразный инверсионный приказ, ощущаемый как независимый от собственного Я.
Наоборот, медиация протекает как результат активизации интеллектуальных внутренних ресурсов, способностей находиться в напряженном поиске. Медиационное решение достигается в результате выхода за рамки экстраполяции, аналогий на уровень интерпретации смыслов, сконцентрированных в каждом из полюсов дуальной оппозиции. Интерпретация должна в конечном итоге обеспечить синтез смыслов полюсов, сформировать некоторое синтетическое целое, некоторую целостность множества ранее сформулированных смыслов, подвергаемых в Сфере Между определенным изменениям. Интерпретация есть попытка переосмысления экстраполяции на основе корректировки старого смысла новыми условиями: возможно новыми средствами, возможно новыми целями. Интерпретация есть узнавание в другом нового, то есть выходящего за рамки сложившейся культуры. Каждая дуальная оппозиция — результат множества смыслов двух полюсов дуальной оппозиции, что, по сути, является относительно завершающим синтезом неопределенного большого, практически бесконечного множества предшествующих синтезов, смыслов. Интерпретация есть уход от простой партиципации, от логики инверсии, результат включения в осмысление критики исходных смыслов на основе нового опыта, на основе его обобщений.
Достижение синтеза возможно на основе умения сохранить в каждом из ранее сформулированных смыслов тот аспект (аспекты), которые и составят необходимый элемент эффективного синтеза смысла. Происходит снятие ранее сложившихся смыслов посредством тончайшей их интерпретации, превращающих каждый из них в предпосылку, элемент нового синтеза на основе нового опыта, возросшего культурного богатства. Старые смыслы не уничтожаются, не исчезают, но оттесняются на задний план в культурное подсознание. Они из актуального потенциала культуры превращаются в скрытый потенциал, в некие мутации, способные в моменты кризиса актуализироваться, предложить свои, возможно даже древние варианты смыслов, решений [4]. Они сохраняют свою ценность как уровень осмысления менее сложного этапа человеческой реальности, потенциал логики его преодоления, как веха, хранящая и определенный уровень человеческих способностей, и возможно как вектор его повышения, веха на пути формирования более эффективных способностей, вектор дальнейшего анализа и синтеза, направленности критической интерпретации. Формирование синтеза есть одновременно поиск его меры, прежде всего поиск путей сближения, взаимопроникновения тех аспектов ранее сложившихся смыслов, которые сохраняются и интегрируются в новом смысле. В конечном итоге этот процесс должен стать основой для интерпретации осмысляемого предмета, превратиться в его смысл, пройти критерии научной верификации. Медиация превращает сферу между полюсами дуальной оппозиции в реальный переход, который проходит человеческое творчество, мысль, смыслообразование в разворачивание, саморазвитие творческих сил, способностей человека.
Проблема Другого возникает лишь в процессе возрастания значимости медиации. Она возникает как возрастающий по важности аспект напряженной деятельности, расширяющей и углубляющей формирование смыслов. В отличие от инверсии, где смысл навязывается ритуализированными эмоциональными механизмами, развитие медиации (как противоположность инверсионного процесса) совпадает с развитием человеческой свободы.
Анализ механизма медиации показывает, что в отношении ее существуют три фокуса рассмотрения, открывающие три формы, три аспекта медиации.
Во-первых, — это субъектная модальность, то есть способность движения мысли, смыслообразования по логике исторически сложившихся соответствующих потребностей субъекта, его стремлений, ценностей, способность сформировать для себя соответствующие программы, обосновать их формированием соответствующих условий, средств и целей, перевести прошлые потребности в будущее, их развить. Высшей формой этих потребностей является потребность общения с Другими, без чего невозможно воспроизводство смыслов, как и любая другая форма воспроизводства. Потребность в общении с Другими немыслима без потребности в их изменении, в изменении круга Других, в изменении их потребностей и способностей в соответствии с новыми потребностями Я.
Во-вторых, предметная модальность, то есть способность движения мысли по логике предмета, лежащего в сфере освоенного мира, точнее, на границе освоенного и неосвоенного мира, ведет к развитию логики предметности, интерпретации на ее основе ранее неосвоенного мира. Каковы же роль и место Другого в этой модальности? Предметность включает в себя не только природные и созданные человеком вещи, но и Другие, вступающие с Я в отношения всех типов. Отличие предметной от субъектной модальности в отношениях к Другому заключается в том, что в предметной, модальности Другой выступает скорее как необходимое, желательное, возможное условие, средство для целей первой модальности.
Эти две логики как два полюса дуальной оппозиции, противоречат друг другу вплоть до возможности взаимного разрушения. Свобода человека угрожает разрушением предметному миру и самому человеку, точно так же, как предметный мир угрожает подавлением человека своими катастрофами, дефицитом ресурсов, бесконечными опасностями и т. д. По сути, во всем этом можно видеть модель дуальной оппозиции, расчленившей сложные и многоаспектные процессы. Эта угроза взаиморазрушения нарастает в процессе усложнения общества, его проблем, что требует третьей рефлективной модальности.
Третья, рефлективная модальность нацелена на преодоление, снятие несоответствия, раскола, противоречия между первыми двумя модальностями. Тем самым, смыслообразование приобретает ступенчатый, иерархический характер. Рефлективная модальность нацеливает на относительно завершенное формирование качественно нового смысла, связанного с выходом в новое логическое пространство, на новую меру синтеза, что и есть новый смысл. Здесь Другой перерастает в проблему, создаваемого Я, проекта Другого как синтеза двух модальностей, синтеза возможности реализации потребностей Я и одновременно потребностей Другого. Однако это лишь начало проблемы. Другой становится проблемой для Я, для активизации его собственных способностей, когда, опираясь на внутренние ценности возможности, цели Другого, он может и должен включить его в совместную деятельность совместного самоизменения для достижения изменяющихся целей Я и одновременно изменяющихся целей Другого. На этом логическом этапе раскрывается важнейший аспект отношения Я к Другому. Он не редуцируется к загадке, опасности и т. д. Я не должен и не может сводить свои отношения к Другому или приспособить его к себе - и то и другое разрушительные крайности инверсионного типа для обоих. Смысл этих отношений в другом — возникает жизненная необходимость в диалоге между Я и Другим, что открывает путь постоянному поиску взаимного самоизменения через взаимопроникновение. Это открывает путь для самоосознания Я как Другого, но для Другого, который осмысляется как Другое Я (что собственно и должно быть результатом понимания), для превращения отношений Я и Другого как отношения Я и Я, как результат дальнейшего взаимопроникновения, преодоления взаимоотталкивания. Здесь лежит возможность движения по пути превращения взаимопроникновения в диалогизацию на всех уровнях человеческих отношений, что превращает дуальную оппозицию «Я — Другой» в самоизменяющийся диалог в единстве формирования новых смыслов и новых отношений.
Медиация это, прежде всего, развитие свободы в ее целостности. Распространенным заблуждением является представление, что суть свободы заключается в возможности выбора. Выбор существовал всегда как явление инверсионного уровня, так как оставляет человека в рамках ранее достигнутых достижений культуры в сфере альтернатив. Инверсия и есть выбор, например, между белыми и красными. То, что некогда обеим сторонам представлялось борьбой между силами мирового зла и силами добра, сегодня само согласие на подобный выбор как раз и представляется злом. Свобода, на формирование которой направлена медиация, заключается в стремлении формировать новые цели, новые средства, формировать новые условия, новый выбор, то есть постоянно расширять, углублять, само содержание свободы. Этот процесс и составляет суть медиации, так как без нее невозможен выход к новым смыслам, невозможны новый синтез, новая мера. Свобода это условие, средство и цель медиации, ее результат и предпосылка. Каждый шаг так понимаемой свободы расширяет возможности диалогизации отношений «Я — Другого».
Проблема Другого выступает как некоторый парадокс. С одной стороны, теоретический анализ говорит об усложнении проблемы Другого, что ставит под угрозу процесс его понимания, жизненно важного для существования, воспроизводства Я. С другой стороны, практически Я в каждый момент времени формулирует, определяет проблему своего отношения к Другому, опираясь на сложившийся культурный потенциал, на сложившуюся интенцию на смыслы Другого. Иначе говоря, на любом историческом этапе субъект опирается на определенную собственную систему представлений о сути Другого прежде, чем Я сумеет сделать шаг в понимании. Это противоречие между философской критикой понимания Другого и массовой некритической опорой на определенные представления о Другом меняется, но никогда не исчезает.
Исключительная важность проблемы «Я — Другой» для познания механизма (пере)осмысления объясняется самой спецификой механизма изменения культуры, возникновения новых смыслов. Специфика культуры по сравнению, например, с эмоциональным общением особей, которых изучает биологическая наука, заключается в том, что общение людей всегда опосредованно постоянно накопляемым, организуемым опытом деятельности людей. Всякое действие любого субъекта может иметь место лишь в процессе освоения им сложившейся культуры, превращение ее в содержание мышления и деятельности, воплощения результата этой деятельности в некоторый новый смысл. Парадокс этого процесса заключается в том, что новый смысл формируется лишь субъектом, личностью. Тем не менее, этот чисто личностный характер формируемого смысла невозможен, так как смысл, сформулированный личностью, всегда одновременно является большим или маленьким шагом перехода к культуре в целом и, одновременно реальным, потенциальным переходом от культуры в целом в ее особый смысл особого субъекта. Культура общества, следовательно, результат обобщения множества смыслов многих субъектов. Одновременно каждый смысл особого субъекта — результат конкретизации культуры в целом, ее особым фокусом. Смысл, который реально, потенциально несет в себе программу деятельности соответствующего субъекта, неизбежно включает опыт реализации программы многих субъектов. Иначе говоря, с любой точки зрения любой смысл любого субъекта основан и на учете Другого.
Все это означает, что любой смысл формируется как дуальная оппозиция «Я — Другой» в разных формах, в форме существующих, возникающих смыслов, соответствующих программ, в форме отношений людей, в форме совместной деятельности. Иначе говоря, смысл формируется как результат личной творческой деятельности. Но одновременно смысл всегда, как сказал М. Бахтин, образуется «между смыслами», то есть между смыслами Я и Другого, между ними как субъектами смыслообразования.
Смыслообразование развертывается в Сфере Между полюсами дуальной оппозиции «Я — Другой». Дуальная оппозиция является элементарной клеточкой культуры, первичным элементом ее организации, организации жизнеутверждающего акта собственного воспроизводства. Среди всех форм теоретически возможных культур существуют лишь такие, которые обеспечивают ее превращение в организацию, непосредственно приспособленную, для формирования проблемы, ее первого этапа, в конечном итоге для формирования и реализации воспроизводственной программы. Именно механизм переструктуривания смысла в проблему является исходным пунктом механизма формирования каждой клеточки культуры. Суть ее организации как дуальной оппозиции заключается в том, что она является максимально
простой и одновременно расчлененной формой культуры, потенциально и реально исходным пунктом для расчленения и последующего синтеза культуры.
Культура это бесконечная совокупность реальных, потенциальных дуальных оппозиций: «добро — зло», «верх — низ», «правда — кривда», «мы — они», «левое — правое», «либеральный — авторитарный» и т. д., до бесконечности. Дуальная оппозиция — прежде всего результат расчленения не-расчлененного, потенция и предпосылка последующего упорядочения результатов этого расчленения. В древности двойка считалась символом множества, противостоящая единице как нерасчлененности. Сегодня становится все более очевиден смысл этой мудрости. Множество познается как результат расчленения, конкретизации нерасчлененного, тогда как единство — результат синтеза, обобщения множества. В античной философии была сформулирована проблема познания предмета как целостного и одновременно расчлененного, то есть познания целого как единства множества, множества как результат расчленения целого. Соединение этих двух задач в одну, их синтез можно рассматривать как основной вопрос философствования [1].
Для смыслообразования необходимо не любое расчленение культуры, но такое, где два полюса дуальной оппозиции концентрировали бы по сути противоположные, контрарные смыслы. Дуальная форма, предполагающая расчленение культуры на два противоположных, противостоящих друг другу смысла, является совершенно необходимой предпосылкой, основанием для формирования нового смысла, нового результата творчества. Само существование двух полюсов символизирует внутреннюю противоречивость культуры, проблемность совместимости ее аспектов, модальностей и одновременно потребность в синтезе ее контрарных смыслов. Поэтому появление новых смыслов — это результат напряженного, возможно мучительного для субъекта преодоления различий, противоречий, раскола между полюсами дуальной оппозиции. Она может превратиться в проблему лишь как реакция субъекта на дискомфортное явление, то есть требующее своего преодоления, замещения комфортным. Но это всегда требует, в свою очередь, определенного уровня культурного развития субъекта. Недостаточное развитие потребностей не позволяет глубоко осознавать расколотую, расчлененную реальность как дискомфортную, что мешает формулировать и решать проблемы, формировать смыслы. У субъекта с развитыми по соответствующим историческим критериям потребностями дуальная оппозиция стимулирует вопрос по поводу путей выхода из своего дискомфортного противостояния. Ответом на него должно быть формирование нового уровня смыслов, включающих программу деятельности субъекта, направленной на преодоление дискомфорта.
Всякий процесс формирования нового смысла проходит через напряженное поле дуальной оппозиции, Сферу Между ее полюсами, между исторически сложившими противоположными смыслами, сфокусированными в этих полюсах. В Сфере Между в логическом, а не в геометрическом ее понимании, происходит качественное преобразование смысла, имеет место переосмысление. Количество дуальных оппозиций может нарастать, они могут сменять друг друга, составляя непрерывную цепь, сеть, иерархию уровней и т.д. Каждая из дуальных оппозиций — реальный или потенциальный котел, где и происходят события, формирующие смыслы, их потоки, наращивание культуры, происходит взаимопроникновение и взаимоотталкивание смыслов полюсов дуальной оппозиции, где эти смыслы расчленяются, синтезируются, превращаются в качественно новые дуальные оппозиции.
Дуальные оппозиции — узловые пункты понимания механизма воспроизводства динамики культуры, они определяют направленность, вектор дальнейшего формирования организации постановки и разрешения соответствующей проблемы смыслообразования. Нельзя забывать, также, что, как и всякая клеточка, бесконечно усложняющегося процесса, дуальная оппозиция носит в себе громадный, крайне важный теоретический потенциал.Но в любом случае она предоставляет возможность осмыслять явление либо через смысл одного полюса оппозиции, либо через смысл другого. Следовательно, во-первых, осмысление здесь ограничено рамками исторически сложившейся культуры. Во-вторых, смысл нового явления формируется посредством элементарного (на первый взгляд, на данном ограниченном уровне рассуждений) попеременного соотнесения интересующего субъекта явления со смыслом как одного, так и другого полюса. Этот перенос (переосмысления с одного полюса на другой результат появления чувства неудовлетворенности, дискомфортности, напряженного беспокойства субъекта открытой им неосмысленности своего мира, чувством опасности, идущим от Другого, тоской по нему. Я ищет выход в экстраполяции, в мышлении по аналогии, в переносе на осмысляемое явление смысла, сконцентрированного на одном из полюсов, что можно рассматривать как предварительное узнавание явления, которое сразу или позже может быть сменено, замещено противоположным узнаванием, экстраполяцией на это явления смысла противоположного полюса. Это узнавание не вещи в ее предметной модальности, но некоторого абстрактного смысла, который может означать некоторое множество явлений. Это абстрактное узнавание абстрактного смысла может на эмоциональном уровне произойти моментально, возможно быстрее, чем «вглядывающееся понимание», «понимающее истолкование» Хай-деггера, что явно требует времени. Субъект осуществляет возможность выбора в рамках ранее сложившейся альтернативы. В конечном итоге происходит партиципация, то есть отождествление смысла нового явления со смыслом одного из полюсов, что одновременно противопоставляет это явление смыслу противоположного полюса как несуществующему, как отпавшему. Налицо логически жесткий, бескомпромиссный логический процесс. Тем самым, новое явление входит в исторически сложившуюся культуру, становится ее элементом, но помеченное уже известным в этой культуре смыслом. Оно лишь новое выражение старого.
Формирование смысла нового явления, следовательно, происходит в результате перехода мысли субъекта от одного полюса к другому и обратно, причем этот переход может повторяться сколь угодно много раз, в потенциальной бесконечности этого прямого и обратного перехода (разумеется, эти термины здесь носят не абсолютный, а соотносительный характер). Налицо в рамках избранной дуальной оппозиции возможность бесконечного переосмысления явления, возможность расценивать каждую из попыток как заблуждение и возможность перехода к противоположной, возможность приспосабливать смыслы к изменяющейся ситуации. Здесь налицо особая относительно простая логика смыслообразования — инверсия, то есть логика осмысления, не выходящая за рамки исторически сложившейся культуры соответствующего субъекта, логика оперирования уже сложившимися смыслами.
Инверсионная логика раскрывает крайне любопытный тип и одновременно логический и исторический этапы динамики формирования смысла, динамики дуальной оппозиции «Я — Другой». Инверсия характеризуется тем, что представление Я о Другом основано на ранее сложившихся смыслах, на выборе смысла Другого из прошлой альтернативы «Свой — чужой», «носитель добра — носитель зла» и т. д. Я узнает в Другом элемент унаследованного, накопленного опыта своей культуры. В инверсии, следовательно, выбор осуществляется не в результате непосредственного исследования, не через анкету, тесты, длительное личное знакомство, но на основе эмоциональной реакции на тот или иной полюс исторически сложившихся дуальных оппозиций. Например, представление о том, что данный субъект является носителем зла, может в этом типе культуры возникнуть как эмоциональная реакция на этнические черты человека той этнической группы, которая в соответствующей культуре рассматривается как носительница зла, как отлученная от людей. Иначе говоря, Другой, для того, чтобы в этой культуре восприниматься как зло вовсе не обязан совершить некое злодейство. Он определяется в инверсионной культуре априори, в соответствии со сложившейся культурной программой через экстраполяцию, аналогию. Другой здесь определяется эмоциональной моментальной реакцией и не может рассматриваться как проблема, но в лучшем случае как ее зародыш. Оборотничество, характерное для инверсии, означает, что Другой выступает как стимулируемый случайными элементами результат эмоционального взрыва. Здесь Другой как бы задан культурой, но в виде некоторой альтернативы.
Смыслообразование — одна из форм отношений между людьми, между Я и Другим. Проблема другого не редуцируется до чисто психологической, до опознания. Другой всегда выступает как предмет осмысления, как вопрос, как проблема, как возможный источник страха, опасностей, помощи сотрудничества. Проблемность Другого представляет собой опасность для Я как для формирования им смыслов, культуры общества, так и для формирования системы отношений людей на всех уровнях, во всех масштабах. Существенное отставание людей в развитии своих способностей решать все более усложняющуюся проблему понимания Другого угрожает отставанием смыслов, создаваемых Я, от уровня этой сложности, отставанием способности принимать эффективные решения, обеспечивать воспроизводство соответствующего субъекта.
Решение проблемы Другого исключительно важно для понимания того, что такое общество, как оно функционирует, каковы должны быть смыслы и, формируемые на их основе, решения, которые приводили бы к снижению опасностей для любого Я, происходящих от ошибочных представлений о действиях, мотивах, намерениях Другого. Ошибки здесь могут разрушить (со)общество, воспрепятствовать его минимально необходимой интеграции, воспроизводству базового консенсуса. Существование любого (сообщества требует от ответственного за него Я достижения определенного уровня способности решать проблему Другого. Без этого невозможны любые отношения людей вообще, взаимопроникновение вырабатываемых ими смыслов.
В этом стимул поиска выхода через углубление и расширение возможности научных исследований методов познания Другого. Здесь, однако, обращает на себя внимание весьма специфический характер этого предмета познания, принципиально отличного от предмета естественных наук. В философии и науке сложилась точка зрения, что познание Другого носит характер его понимания, что практически означает освоение механизма мотивации Другого, проникновения Я как субъекта познания во внутренний механизм формирования программ деятельности, поступков, действий Другого, с тем, чтобы Я могло соответственно строить свою стратегию и тактику поведения, избегать абсолютизации страхов, опасных подозрений, неоправданных надежд и т. д. Здесь таится, однако, сложная проблема. Специфика понимания существенно отлична от объяснения, то есть формы познания, исторически сложившейся на основе наук о природе. Объяснение требует анализа потенциала, способностей субъекта противостоять опасностям, энтропийных процессам, механизма их становления и гибели. Задача понимания иная. Другой — это есть, по крайней мере гипотетически, другой субъект, отношение которого к Я принципиально иное, чем отношения Я к предметам естественных наук. Это не новая проблема. В классической философии было введено и достаточно широко обсуждалось принципиальное отличие субъектно-субъектных и субъектно-объектных отношений. Если в самом сжатом виде сформулировать отличие этих двух типов отношений, как они представляются с современной точки зрения, то специфика субъектно-субъектных отношений в том, что их сущность есть диалог между субъектами, диалог между Я и Другим. Их отношение может быть описано через дуальную оппозицию «взаимопроникновение — взаимоотталкивание». Этот тип отношений бесконечно сложен, так как каждый акт диалога изменяет условия, предпосылки следующего акта диалога. Диалог — потенциально бесконечный процесс самоусложнения, отдаляющий от условного начала диалога. Усложнение диалога связано с тем, что каждый его акт — рефлексия на прошлые акты диалога. Это наслаивание потенциально бесконечной цепочки диалога приводит к усложнению смыслов, возможности понимания, что с определенного момента требует формирования новых методов понимания. Осознание людьми необходимости понимания несет в себе надежду на возможность освоения логики мышления и действий Другого в реальном и возможном диалоге.
Однако эта надежда не может заставить игнорировать того, что Другое выступает как чужое, как неизвестное, непривычное. Опасность его в том, что чуждость Другого, Чужое «располагается по ту сторону понимания.., ставит под вопрос всякий смысл» [2], в том, что он может менять содержание самого Я воздействием на вырабатываемые им смыслы, на программы деятельности Я, что усиливает зависимость объяснения от понимания.
Все это выдвигает проблему Другого в центр проблематики познания общества, в центр проблемы формирования культуры, формирования смыслов, программ деятельности любого субъекта.
В целом, на основании результатов рассмотренных исследований можно сделать однозначный вывод о том, что смысловая сфера у преступников и законопослушных граждан имеет существенные различия. Однако при обсуждении полученных данных необходимо учитывать тот факт, что испытуемыми в большинстве из них выступали несовершеннолетние преступники, преступники, впервые совершившие преступления, что затрудняет полноценное перенесение полученных данных на выборку преступников в целом; предметом изучения выступала не какая-то конкретная система смысловых образований, опосредующая восприятие того или иного аспекта реальности, а скорее глобальное нравственно-смысловое отношение к миру. Вместе с тем не меньшую ценность представляет изучение смысловых образований сознания «опытных» преступников, являющихся подлинными носителями традиций и ценностей криминальной субкультуры. И прежде всего смысловых образований, отражающих правовую реальность, так как, на наш взгляд, смысловое отношение к правовым объектам, ценностям и явлениям играет подчас большую роль в регуляции поведения в юридически значимых ситуациях, чем общее отношение к жизни, нормам морали.
Для изучения особенностей смыслового отношения преступников к правовой реальности мы использовали понятие «образ права» [3]. По определению, это понятие соотносимо с такими теоретическими конструктами, как «образ мира», «картина мира». Первая категория была введена в психологию А. Н. Леонтьевым, считавшим, что «проблема восприятия должна быть поставлена как проблема образа мира» [9]. Термин «картина мира», широко используемый в научной и философской литературе, наиболее последовательно эксплицирован в исследованиях, проводимых под руководством Е. Ю. Артемьевой, в которых он понимается как структурированная совокупность образов объектов мира, систем субъективных значений [2]. Более точно говорить, что это не просто образы объектов, а образы отношений к ним, синтезированные следы взаимодействий. Поэтому «картину мира» можно определить не только как модель мира в сознании, но и «модель отношений к объектам мира», фиксированную в «некоторой точке» онтогенетического развития субъекта.
Для нашего исследования представляется важным, что категории «образ мира», «картина мира» позволяют рассматривать субъективную реальность как реальность многослойную, включающую в себя как сознательные, так и бессознательные элементы. Эти понятия подчеркивают, что образ как складывающийся в сознании» человека результат отражения мира, помимо объективных характеристик, способен включать в себя такие субъективные элементы, как эмоциональное отношение к отражаемому, основанное на прошлом опыте взаимодействия с ним. Субъективный прошлый опыт человека выражается в «смысловом поле» образа мира — сложной, иерархизированной системе эмоционально-смысловых образований, которые актуализируются под воздействием стимула и предшествуют каждому акту восприятия тех объектов, в отношении которых они сформировались. В силу этого «смысловое поле» образа мира можно определить, как это делается в работах В. Ф. Петренко, как категориальную структуру сознания — систему наиболее глобальных, универсальных категорий, с помощью которых воспринимается и оценивается окружающий мир [13]. Функционирование смыслового слоя сознания, его категориальной структуры обеспечивает относительную стабильность образа мира, его инвариантность, что позволяет стабилизировать процесс протекания деятельности,
Отталкиваясь от концепции образа мира, мы исходили из того, что в индивидуальном и групповом образе мира должна присутствовать целостная модель отношения к правовой сфере, связанная со спецификой деятельности группового или индивидуального субъекта по отношению к этому аспекту социальной реальности. Эту модель мы и обозначили понятием «образ права». Исходя из обозначенных выше методологических позиций в изучении сознания, образа мира, образ права можно определить как цел остную, устойчивую систему смысловых образований, отражающих правовые объекты, явления и процессы в сознании индивидуального или коллективного субъекта, в которых зафиксировано эмоционально-смысловое отношение к ним, основанное на прошлом опыте, опосредующее в дальнейшем восприятие и взаимодействие с объектами и явлениями правовой реальности. В образ права входят смысловые отношения к важнейшим правовым объектам, институтам, ценностям.
Актуализация сформированного образа права предшествует каждому акту получения информации, имеющей правовое звучание. Вследствие «пропускания» тех или иных правовых объектов и процессов через систему смысловых конструктов, наделения их личностным смыслом формируются смысловые установки по отношению к ним, влияющие на направленность и прогнозирование поведения субъекта в юридически значимых ситуациях. Они могут быть «правовыми», в случае позитивного смысла этих объектов, или «противоправными», в случае негативного смысла.
Подчеркнем, что смысловые образования образа права, в отличие, например, от сферы знаний, если употребить выражение Л. С. Выготского, представляют его «утаенный план». Эти структуры являются практически неосознаваемыми для субъекта, в то же время во многом определяя направленность его деятельности. Например, если важнейшие категории, репрезентирующие правовую реальность: «право», «закон», «законность», «суд», «правопорядок» и т. д., наделяются в сознании преступника негативным смыслом, то это неизбежно приведет к формированию по отношению к ним соответствующих смысловых установок, которые с полным основанием можно назвать противоправными. Самим преступником отмеченное смысловое отношение может и не осознаваться, являясь в то же время константной и устойчивой характеристикой его личности, непосредственно регулирующей поведение в юридически значимых ситуациях. Подчеркнем, что вследствие смысловых барьеров, возникших на основе противоправных смысловых установок, любая информация о необходимости соблюдать законы и следовать их предписаниям, поступающая из различных источников, не будет оказывать на поведение преступников должного регулятивного воздействия.
Таким образом, положительный образ права может усиливать эффективность правового регулирования, а отрицательный — уменьшать. Позитивное отношение к закону, даже несмотря на отдельную информацию о его неэффективности, «смягчает» общую негативную оценку. Наоборот, негативный образ права влияет на отрицание правовой информации или вносит в нее значительные искажения, принижая ценность права, закона, правосудия. В этом случае нормы права не оказывают на поведение субъекта должного воздействия. Как следствие происходит устранение субъективных препятствий на пути преступного поведения, ведь всегда проще переступать через то, что незначимо, не имеет смысла или имеет негативный смысл.
Существуют две принципиально отличные точки зрения по вопросу о социальной роли предпринимательства и его социальной ответственности.
Согласно первой из них — классической или традиционной, — идея получения прибыли соответствовала представлениям о социальной ответственности предпринимателя. Иными словами, если он создал преуспевающий бизнес, который приносит стабильную прибыль, то это значит, что он адекватно удовлетворяет потребности какого-то круга потребителей и тем самым успешно выполняет свою роль в обществе. Позже в эту позицию стала включаться ответственность за обеспечение нормальных условий жизни рабочих и служащих, а затем и ответственность перед акционерами.
Сторонники второй точки зрения исходили из того, что ориентация только на собственные интересы предпринимателя и даже на интересы акционеров недостаточна и безнравственна и что бизнес должен быть причастен к решению общенациональных социальных проблем.
В последнее время сложилась и третья позиция, объединяющая основные положения первых двух, которую можно назвать прагматической. Смысл не только в том, что долгосрочные эгоистические интересы бизнеса, то есть обеспечение прибылей в будущем, требуют его альтруистичного сотрудничества с обществом в решении его социальных проблем. Предприниматель, который рассчитывает на успешное развитие своего бизнеса, должен быть «социально озабочен» в самом широком смысле этого слова. Это интересная, хотя и внешне парадоксальная иллюстрация к тезису о том, что материальная заинтересованность определяет социальное поведение и что с помощью продуманных экономических стимулов его можно направить в соответствующее русло. Примечательно, что, по данным английского ученого Т. Николаса, уже в 60-х годах 57 % предпринимателей были сторонниками третьей позиции, 32 % высказались за идею частной социальной ответственности предпринимателей и лишь 10 % поддержали классическую точку зрения.
В конечном итоге в современной предпринимательской среде все больше утверждается упоминавшийся выше прагматический подход, который сами предприниматели назвали доктриной просвещенной выгоды. Согласно этой доктрине, интересы бизнеса неразрывно связаны с общим благосостоянием общества. Указанная связь находит выражение в социально-психологических и политических условиях, которые общество создает для бизнеса. Поэтому бизнес должен быть заинтересован в выполнении не только таких, по существу, своих прямых обязанностей, как, например, обеспечение экологической безопасности, но и в обеспечении социальной и политической стабильности общества, в повышении уровня его образованности, развитии культуры и т. д.
В этой связи психологи должны учитывать следующие социальные функции предпринимательства: создание рабочих мест, формирование профессиональной культуры труда, наполнение рынка товаров и услуг, увеличение доходной части бюджета, сохранение расходной части бюджета, создание капитальных ценностей, снятие социальной напряженности, развитие социальных потребностей, культивирование духовных ценностей, формирование новых общественных отношений, построенных на возвышении человека и его труда, укрепление международного авторитета страны и ее внешнеэкономических позиций, реализация государственных программ: культурной, экономической, конверсионной, экологической [9. С. 93].
Психологический анализ деятельности предпринимателей позволил определить личностно-психологическую составляющую, суть которой заключается в том, что предпринимательство привлекает отдельных личностей как вид деятельности и для них это адекватная форма существования, судьба [8. С. 35]. Выделены важные аспекты этой составляющей: личностная адекватность предпринимательства системе ценностей внутреннего мира и убеждений человека и психологическая — соответствие предпринимательства как особой деятельности психологическим чертам личности. Получая удовлетворение от предпринимательской деятельности в соответствии со своими интересами, реализуя тем самым личностно-психологическую функцию, предприниматель выполняет и важную общественную, а в конечном счете экономическую функцию. То есть, преследуя собственный интерес, предприниматель выносит на рынок новые товары или услуги, и если они будут потреблены, то это значит, что новые товары получили общественное признание. В выполнении экономической функции предпринимательство предстает как двигательная сила, замечено, что выплески предпринимательской деятельности (активности) соответствуют каждой из революций: торговой (XVII—XVIII вв.), промышленной (серед. XVIII - серед. XIX вв.), электротехнической (k.XIX — н. ХХвв.).
Экономическая свобода, в основе которой лежат частная собственность и частное предпринимательство, является основой политической свободы. Поэтому предпринимательство выполняет политическую функцию, являясь элементом не только экономической, но и политической свободы. Конечно, возникают сложные отношения между работником и хозяином, между частным собственником и государством, между самими предпринимателями. Поэтому предпринимательство — это не только экономический, но и социокультурный феномен, предполагающий развитие предпринимательских мотиваций, деловую этику.
Известно, что функции интеллекта и науки аналогичны в том, что проблема решается вначале в идеальном, а затем в материальном планах, объединяемых одной целью: улучшить качество жизни общества и отдельных граждан, сделать ее более безопасной, продолжительной, комфортабельной, счастливой, как бы субъективно это счастье не определялось. Отсюда высокий авторитет психологической науки сегодня , если она способна воздействовать на стратегию развития общества. Стремление черпать материал из реальной жизни ставит современную социальную психологию перед необходимостью ответа на ключевые и весьма перспективные проблемы, связанные с тем, что принято определять как духовную жизнь, моральное состояние общества [10].
Традиционно социальные психологи, так же как и генетики, мало задумывались над этим вопросом. Они стремились решать в основном оперативные задачи, поставленные обществом как заказчиком. Их цели были (как пишет П. Н. Шихирев) инструментальными, тактическими, а по существу, манипуляторскими. Между тем объект, с которым работает психолог, — психика человека (а в условиях нашего общества вынужденно быстро изменяющаяся) - предполагает углубление гуманистического подхода. В конечном итоге более инструментальным и эффективным является стратегически ориентированное социально-психологическое знание. Это знание, которое способствует развертыванию социального как нравственного на всех уровнях социальной системы в процессе объективного морального воспитания и самовоспитания человечества [14. С. 367—368].
Сегодня все больше «социальное» предполагается как «миролюбие, взаимопомощь, уживчивость». Не трудно в связи с этим согласиться с утверждением, что «нравственное (миролюбие, уживчивость) есть модус существования социального как всеобщей зависимости людей друг от друга. Отсюда ре-гулятивность нравственного как проявление психического на высшем уровне, ибо психическое есть не только способ и форма отражения, но и форма существования социального, способ социальной регуляции и социального управления [14. С. 369].
Следовательно, социальное, по сути, наполнено этическим содержанием, и на это особое внимание обратил еще С. Л. Рубинштейн, отметив, что «отношение к другому человеку, к людям составляет основную ткань человеческой жизни, ее сердцевину» [11].
Все вышеизложенное позволяет утверждать, что выживание в сегодняшних условиях для России неразрывно связано с соблюдением нравственных принципов социальной, человеческой жизни. Если вспомнить историю России, то купцом первой гильдии был человек не только богатый, но и честный; слово купца было выше протокольных заверений и грамот. Из современных акмеологических тренингов хорошо известно, что условием искомой трансформации личности, ее «акме», избавление от недугов, является изменение отношения к себе, окружающим и окружающему миру в сторону не только большего принятия моральных норм и ценностей, но и любви на фоне атмосферы доверия, взаимоуважения, терпимости [1, 2, 7, 14].
Мотивационно-смысловая подструктура личности госслужащего может быть описана через характеристику смыслообразующих мотивов. Как известно, смыслообразующими мотивами любой деятельности, в том числе и профессиональной деятельности госслужащего, являются следующие их группы:
• социальные мотивы;
• материальные мотивы;
• собственно-профессиональные мотивы;
• мотивы безусловной самозащиты, самосохранения;
• самосозидания, саморазвития.
Группа социальных мотивов основана на осознании себя как члена общества с имманентно присущей обязанностью, долгом трудиться на благо общества, предполагающее собственное саморазвитие как гражданина. Оптимальный смыслообразующий эффект деятельности достигается этой группой мотивов при сочетании общественного и личностного смысла труда.
К числу социальных мотивов могут быть отнесены мотивы, связанные с осознанием своего предназначения способствовать социальному благополучию, необходимости внести свой вклад в развитие общества, государства, и мотивы более частного порядка: потребности общественного признания, причастности к решению государственно важных задач, реализации своих идей на общегосударственном уровне. Перечисленные мотивы частного порядка имеют социальную значимость, если они основываются на более общих социальных мотивах.
Группа материальных мотивов связана с наличием у человека потребности в материальном благополучии, материальной стабильности. Данная группа мотивов имеет в своей основе витальный характер и неизбежно включает в смыслообразующую деятельность систему мотивов, несмотря на тот или иной уровень осознанности мотивов субъектом деятельности. Важным вопросом в связи с этим остается вопрос об идеаторной направленности данной группы мотивов применительно к любой профессиональной деятельности и к деятельности госслужащего, в частности. Проблемность такого вопроса состоит в выяснении уровня иерархичности группы материальных мотивов как смыслообразующих профессиональную деятельность в системе госслужбы, в их высоком значении относительно всех остальных групп мотивов.
Группа собственно профессиональных мотивов выражается в наличии интереса к содержанию самого труда, его процессу и результату. Смыслообразующая значимость такой группы мотивов основана на закономерностях связи интереса к деятельности с развитием профессиональной компетентности, креативности, достижением успеха в реализации поставленных целей. К собственно профессиональным мотивам относятся мотивы, связанные с осознанием социальной и личностной значимости профессиональной деятельности, желанием включиться в деятельность в той или иной ролевой позиции (организатора, исполнителя), подкрепляемые удовлетворенностью результатами самой деятельности.
Группа мотивов самосовершенствования, самосозидания базируется на потребности человека в постоянном личностно-профессиональ-ном росте и связанном с этим осознанием необходимости соответствовать определенному профессиональному эталону. Включает в себя мотивы, выраженные стремлением пополнять профессиональные знания, общий интеллектуальный уровень, совершенствовать умения и навыки в сфере профессии, направленные в целом на достижение «акме» в профессиональной деятельности. Для госслужащего, вне сомнения, наличие такой группы мотивов является социально значимым, некомпенсируемым свойством, влияющим на результат профессиональной деятельности.
Группа мотивов самозащиты, самосохранения так же, как и группа материальных мотивов, имеет выраженную витальную направленность, существующую в тесной связи с социальной обусловленностью. Известно, что именно в процессе труда, в деятельности протекает физическое и социальное развитие человека, и, таким образом, потребность в труде, относящаяся к особому типу предметно-функциональных, высших, специально-человеческих (А. Н. Леонтьев [7]) потребностей, становится одной из первых жизненно необходимых. Реализация такой потребности обусловливает самозащиту и самосохранение. С другой стороны, включаясь в процесс профессиональной деятельности, человек ставит себя под защиту законов, обеспечивающих удовлетворение значительного большинства его потребностей, и осознание этого усиливает интерес к деятельности.
Мотивы самозащиты и самосохранения могут быть как социально, так и асоциально ориентированными. Смыслообразующий характер деятельности таких мотивов, как защита своих человеческих прав и свобод (например, права на труд, отдых, материальное вознаграждение по результатам труда и т. д.), имеет в целом позитивную социальную направленность, если деятельность человека связана с реализацией своих способностей, на достижение общественного блага. Однако потребность в самозащите и самосохранении может использовать профессиональную деятельность исключительно только как гарант прав и свобод, реализуясь в истинном мотиве «ничегонедела-нья», дабы сохранить свои силы и время для достижения личного благополучия. К подобному роду мотивов самозащиты может быть отнесен мотив, связанный с реализацией властных потребностей в целях надежной самозащиты и самосохранения.
Все выделенные группы смыслообразующих деятельность мотивов присущи любому субъекту профессиональной деятельности. Для деятельности госслужащего принципиальное значение имеет иерархия мотивов как по группам, так и внутригрупповая.
Смыслообразующие деятельность госслужащего мотивы теснейшим образом связаны с базисным компонентом субъектно-профессиональной структуры — системой ценностей личности, ее ценностными ориентациями и не могут быть раскрыты вне данного контекста.
Изучение ценностных ориентации государственных служащих, проведенное с помощью теста смысложизненных отношений Д. А. Леонтьева [9. С. 508], методики диагностики ценностных ориентации С. С. Бубновой [4], показало, что в рамках общестатистической зависимости (вне разделения выборки по полу, занимаемому статусу в системе госслужбы — усредненный профиль госслужащего) личностно значимыми для них ценностями являются такие, как «социальная активность для достижения позитивных изменений в обществе», «признание и уважение людей и влияние на окружающих», «реализация своих возможностей на общегосударственном уровне в целях обеспечения социального благополучия». Примечательна вместе с тем тенденция обусловленности выбора вышеперечисленных социально значимых ценностей наличием высокого уровня собственного материального благосостояния, гарантией личностной защищенности. Это свидетельствует о том, что группа социальных мотивов доминирует как смыслообразующая деятельность госслужащих только в сочетании с группой материальных мотивов и мотивов самозащиты, самосохранения.
Особенностью мотивационно-смысловой сферы госслужащего является слабая представленность в ней группы собственно-профессиональных мотивов как особо значимых для достижения успешности деятельности и группы мотивов самосовершенствования, самосозидания, принципиально важных для движения к «акме» в своем личностно-профессиональном развитии.
Сравнение особенностей мотивационно-смысловой сферы государственных служащих по критерию успешности деятельности позволяет выявить различные иерархические ряды смыслообразующих их деятельность мотивов. Такое сравнение позволило выявить следующее.
В иерархии групп мотивов «успешных» государственных служащих на первом месте, как уже говорилось выше, представлена социальная группа; на втором — собственно-профессиональная; на третьем — мотивы саморазвития, самосовершенствования; на четвертом — группа материальных мотивов и на пятом — мотивы самозащиты, самосохранения. Последняя группа выражена достаточно слабо.
Для «неуспешных» государственных служащих иерархический ряд выглядит следующим образом: первое и второе места разделяют группы социальных и материальных мотивов; третье место занимает группа мотивов саморазвития, самосовершенствования; четвертое — мотивы самозащиты, самосохранения. Группа собственно-профессиональных мотивов представлена слабо.
Исследование особенностей мотивационно-смысловой сферы личности государственного служащего позволяет выявить три тенденции движения специалиста сферы государственной службы к «акме» в своем личност-но-профессиональном развитии. Первая тенденция — это расширение мо-тивационно-смыслового пространства личности в аспекте представленности в нем всех групп смыслообразующих профессиональную деятельность госслужащих мотивов. Вторая — перераспределение групп мотивов в моти-вационно-смысловом пространстве субъекта деятельности в направлении увеличения иерархического значения группы собственно-профессиональных мотивов. Третья тенденция — усиление взаимосвязи мотивационно-смысловой и ауторегулятивной подструктур личности госслужащего.
Другим направлением работы было изучение индивидуального стиля педагогической деятельности, характерного для отдельных учителей. Определение стиля педагогической деятельности в этом плане приобретает самостоятельный смысл. И как специальное это понятие рассматривается в литературе. Так, И. А. Зимняя выделяет три фактора, воздействующие на его формирование:
а) индивидуально-психологические особенности учителя;
б) особенности самой деятельности;
в) особенности учащихся [7].
А. К. Маркова и А. Я. Никонова, используя содержательные, динамические и результативные характеристики, выделили и описали четыре стиля педагогической деятельности [8].
По-видимому, следует различать, во-первых, стиль педагогической деятельности как более общую характеристику профессиональной деятельности учителя, которая включает в себя в интегрированном виде как индивидуальные особенности учителя, так и особенности самой деятельности и деятельности учащихся, которых он обучает, и, во-вторых, индивидуальный стиль педагогической деятельности, в котором наиболее отчетливо выступает связь стиля педагогической деятельности учителя и его индивидуальности. При этом мы исходим из предположения о том, что оптимальное использование, раскрытие индивидуальности учителя — необходимое условие повышения значимости его профессиональной деятельности до уровня смысла жизни. Под индивидуальным стилем педагогической деятельности (ИСПД) мы понимаем систему способов, приемов и форм профессиональной работы учителя, отражающую своеобразие его индивидуальности.
Существенным фактором, влияющим на формирование ИСПД, являются психодинамические особенности учителя, обусловленные своеобразием его нервной системы. Мы исходим из того, что тот или иной стиль педагогической деятельности вырабатывается у учителя всегда и при всех условиях и нередко — спонтанно, независимо от его сознательных намерений. В этом плане следует различать в основном позитивный (по своей эффективности) и в основном негативный стили.
Предварительно проведенная работа (наблюдения за деятельностью учителей, посещение и анализ уроков, данные самонаблюдения учителей за особенностями своей работы, анализ сочинений на эту тему) позволила выделить некоторые показатели ИСПД, к которым мы отнесли: авторитарность или демократичность общения с учащимися, преимущественную ориентацию на результат или процесс труда, акцент на планировании работы или склонность к экспромту, стрессоустойчивость или ее отсутствие, импульсивность, энергичность, быстроту темпа деятельности.
Для более углубленного изучения была отобрана группа учителей (8 человек), существенно различающихся между собой по особенностям своей профессиональной деятельности и ее эффективности. Использовались длительное наблюдение по специально разработанной программе, посещение уроков, их анализ, анкетирование, характеристики других учителей, беседы с учащимися. Все представители этой группы были проведены через указанные выше экспериментальные методики. Особым видом работы был комплексный метод, включающий в себя циклы сочинений и бесед в единой связке. Темы сочинений: «Мое представление о смысле жизни», «Смысл жизни и профессии», «Мой стиль педагогической деятельности», «Индивидуальность учителя и особенности его профессиональной деятельности» и другие. На основе анализа и обобщения материалов, полученных по всем методикам, были написаны подробные описания-очерки о каждом учителе. Приведем лишь некоторые фрагменты из описания трех представителей этой группы.
Предпосылкой исследования было предположение о том, что существует связь между характером смысложизненных установок учителя и его индивидуальным стилем педагогической деятельности. Задачей работы было изучить особенности смысложизненных ориентации и индивидуального стиля педагогической деятельности у группы учителей и выяснить характер соотношения между этими феноменами.
В исследовании приняли участие 120 учителей и студентов пятого курса, которые закончили педагогическое училище и после этого работали в школе не менее двух лет.
При проведении соответствующих работ использовался комплекс методов, куда входили: анкетирование, циклы сочинений по проблемам смысложизненных ориентации и индивидуального стиля педагогической деятельности, методика изучения ценностных ориентации М. Рокича [1], тест Д. А. Леонтьева «Смысложизненные ориентации» [2], тест-опросник уровня субъективного контроля Е. Ф. Бажина и А. М. Эткинда [3], личностный опросник Г. Айзенка [4], методика диагностики типа эмоциональной реакции на воздействие стимулов окружающей среды В. В. Бойко [5], «Бланковый тест» изучения мотивационных и поведенческих характеристик деятельности, разработанный Р. В. Ершовой [6]. Наряду с этим проводилось монографическое изучение отдельных учителей.
Анализ полученных материалов показал, что многие молодые учителя прежде не задумывались над проблемой смысла жизни и не связывали ее с собственной профессиональной деятельностью. Вместе с тем были обнаружены большие индивидуальные различия в смысложизненных ориентациях — от абстрактных, формальных ответов на вопросы анкет до глубоких размышлений в сочинениях на эту тему. Для многих характерна неустойчивость смысложизненных ориентации: уже начав работать в школе, они еще не нашли себя, не сделали окончательного профессионального выбора, не ответили на главный для себя вопрос: чему посвятить жизнь (некоторые ставят свой профессиональный выбор в зависимости от того, удастся ли выйти замуж).
Обобщая данные, полученные по разным методикам, мы выделили три вида (уровня) смысла жизни, характерные для наших испытуемых:
1. «Ситуативный» смысл жизни, который фактически сводится к планированию жизни на ближайший период и не затрагивает основных личностных установок и стремлений человека.
2. «Приземленный» жизненный смысл, выражающийся в ориентировке на элементарные материальные и духовные ценности (наличие определенного авторитета в производственном коллективе, повышение уровня материальной обеспеченности, семейное благополучие). 3. «Возвышенный» смысл жизни, составляющие которого — максимальная творческая самореализация, стремление посвятить свою жизнь любимому делу, помочь своим воспитанникам отыскать единственный и неповторимый для каждого жизненный смысл.
Распределение испытуемых по данному показателю оказалось следующим: примерно для половины из них (48 %) характерен «приземленный» смысл жизни; 30 % испытуемых обладают «ситуативным» и 22 % — «возвышенным» смыслом жизни. Дальнейший анализ был направлен на то, чтобы выявить значимость, «удельный вес» педагогической профессии в системе смысложизненных ориентации учителя, о чем будет сказано ниже.