Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Вместе с психосоматическими симптомами, нарушениями поведения и особенно деликвентным поведением как последствиями социальных изменений, к которым семья не смогла приспособиться, в соответствующих исследованиях обнаруживается еще и такой эффект, как влияние изменений в заработке и статусе родителей на возможность родителя быть образцом достижений для ребенка в соответствии с одной из родительских ролей. Уровень притязаний у молодежи зависит от процессов такого рода так же, как уровень жизни от материальных условий. Например, при понижении доходов дети снижают уровень устремлений и ожиданий поддержки [21; 27]. Хотя механизмы межпоколенного переноса жизненных притязаний еще до конца не ясны, без сомнения, родители влияют на притязания своих детей посредством жизненного стиля и взаимодействия в общении, передают им свою точку зрения на качество различных профессий, обусловленную их собственным экономическим и культурным контекстом.
Если задаться вопросом, в каких социальных группах по признаку занятости особенно велики опасности для детского развития, то прежде всего нужно отнести к группе риска те семьи, в которых родители продолжительное время не имеют работы. Фланаган [21] смогла обосновать утверждение, которое имплицитно содержалось во всех предыдущих наших рассуждениях, заключающееся в том, что и дети родителей, сумевших использовать экономические изменения в свою пользу или по крайней мере сохранивших свой социальный статус, подвержены неизбежным негативным последствиям, возникающим в ходе приспособления к этим изменениям. Таким образом, группа риска оказывается шире, чем предполагалось. Автор исследовала с помощью метода случайных выборов более двухсот семей, в которых родители временно не имели работы. В течение двух лет исследования эти родители оставались безработными от одного до восемнадцати месяцев, но большинство из них все-таки нашли новую работу. Кроме того, благодаря получению компенсационных выплат, эти семьи едва ли переживали ощутимые потери в доходах и, по сравнению с длительно неработающими, то есть по-настоящему бедствующими семьями, были более удовлетворены своим уровнем жизни.
Отношения между детьми и родителями в этих семьях указывают на следующую особенность: с одной стороны, родители достаточно активно побуждают детей к построению честолюбивых планов на будущее, в том числе профессиональных, чтобы они добились более высокого, чем у родителей, профессионального статуса. С другой стороны, родители в таких семьях меньше заботятся об обеспечении хорошего образования своих детей и демонстрируют меньшую готовность оказывать им достаточную финансовую поддержку. Эти родители, по сравнению с родителями из других семей, предъявляют большие требования к своим детям и одновременно предоставляют им меньшую поддержку, несмотря на то, что имеют более высокий уровень дохода, чем бедные семьи. Временно безработные родители, вероятно, занимаются своими собственными проблемами, чтобы снова упрочить свой профессиональный статус, переквалифицироваться. Они борются за сохранение уровня жизни и пренебрегают при этом поддержкой и ориентированием своих подрастающих детей. Дети из этих семей так же успешны и так же соответствуют школьным требованиям, как и дети преуспевающих родителей, однако обладают более низким социальным статусом, у них более скромные планы на будущее. Последствия экономической необеспеченности родителей выливаются в стремление к сиюминутной обеспеченности, поиску подработок и финансового успеха, а не успеха в учебе (о низкой школьной мотивации у детей из семей с временно неработающими родителями см. [43; 58]).
До сих пор мы не рассматривали одну из составляющих частей нашей модели, которая также является изменяющимся условием детского развития, а именно структуру личности ребенка. Влияние экономической ситуации и социальных условий в семье на детское поведение опосредствовано собственными психологическими качествами ребенка. Такое опосредствование влияния окружения сказывается в течение всей жизни человека. Тем самым качества ребенка открывают возможность поддержки и воздействия со стороны педагогов и психологов, которые хоть и не могут изменить экономическую ситуацию, но способны усилить возможности сопротивления ребенка трудностям в семье посредством педагогических мер воздействия. Следует заметить, что почти для всех детей из семей, находящихся в ситуации кризиса, поддержка, оказываемая институтами социальной помощи, является необходимой только в течение некоторого времени, так как на большинстве семей последствия профессиональных изменений и бедности сказываются в течение ограниченного времени, и могут быть исправлены, если экономическая ситуация снова изменится. Так, например, бедность и безработица уменьшают готовность родителей соответствовать потребностям подрастающего ребенка, однако, возобновление работы зачастую быстро уменьшает напряжение в детско-родительских отношениях [41].
Но какие качества ребенка можно и нужно поощрять, чтобы улучшить общую ситуацию и предпосылки его развития? Хотя физическая привлекательность и темперамент ребенка оказывают влияние на взаимодействие и тем самым на преодоление трудностей в семье, (например, привлекательные дочери или дружелюбные и легко приспосабливающиеся дети реже страдают от запретов отца [15]), эти качества едва ли можно сделать предметом осмысленного педагогического воздействия. Возможность успешно ответить на поставленный вопрос предполагает исследование устойчивости по отношению к внешним воздействиям (Resilience-Forschung)1.
Это направление исследований в психологии, которое стремится к преодолению пренебрежения общественным контекстом развития ребенка, которое часто критикуется в рамках психологии развития, посвящено проблеме, почему дети, вопреки осложняющим ситуацию негативным факторам развития, впоследствии нередко становятся психологически и социально здоровыми личностями. Этот факт, впрочем, можно зафиксировать не только на примере немногих успешных людей. Особенно убедительные примеры предлагают исследования Вернера и Смита [65], и Фестингера [20]. Фестингер исследовал в своей работе развитие 277 молодых людей. Эти люди в период с раннего детства до зрелости содержались в приютах Нью-Йорка; 68% из них меняли место пребывания три и более раз. Пренебрежение со стороны других людей, жестокое обращение, а также болезни родителей в той или иной степени переживались этими детьми на протяжении многих лет. Соответственно, в юности они имели постоянные проблемы в школе. Десятью годами позднее, когда этим людям было около тридцати лет, Фестингер сравнил их с людьми того же возраста, проживающими вне города, составившими контрольную группу. Удивительный результат: обе группы не различались ни с точки зрения количества безработных, ни с точки зрения состояния здоровья, планов на будущее, эмоциональной удовлетворенности или их «ощущения счастья». Поэтому не было никаких признаков того, что детей людей из основной группы необходимо содержать в приютах, или что они больше других нуждаются в общественной помощи.
Таким образом, исследование устойчивости (Resilience-Forschung) выявляет механизмы, формирующиеся в ходе развития и под воздействием ситуации, которые обуславливают защитные процессы [23; 51]. Эти исследования объясняют, почему дети реагируют очень по-разному на препятствия в развитии и позднее часто хорошо компенсируют вред, нанесенный им на ранних этапах развития. К основным защитным механизмам Руттер [52] относит:
(1) уменьшение влияния факторов риска (например, посредством надлежащего родительского контроля или устранения детей из ситуации родительских конфликтов),
(2) избегание «цепных реакций» из потенциальных факторов риска (например, через обучение эффективным социальным стратегиям преодоления конфликтов и решения проблем, а также через разъяснение опасностей ранней беременности и злоупотребления наркотиками, как формирование копинговых механизмов),
(3) поддержка нормальной самооценки и убежденности в собственной способности к действию (например, через надежные и поддерживающие межличностные отношения, через успешность в принятии задач и социальной ответственности или посредством помощи в переработке стресса, необходимой для успешного развития),
(4) указание новых путей развития (к ним относятся образовательные и профессиональные возможности, расширение возможностей в выборе спутника жизни, а также устранение из семейного окружения, если родители небрежны в воспитании ребенка),
(5) поддержка необходимого для развития осмысления негативного опыта (например, через социальное принятие или через выявление позитивных аспектов).
Прежде чем говорить о взаимосвязи этих защитных механизмов и о предложениях по воспитанию ребенка, необходимо также указать на ограничения понятия устойчивости для объяснения процессов развития (о теоретических и методологических слабостях этой концепции см. [51; 67]). Устойчивость не является универсальным личностным конструктом, но зависит от условий окружения, индивидуальных факторов и задач развития, взаимодействующих между собой [51]. Иными словами, устойчивость изменяется в зависимости от различных сфер жизни с их специфическими проблемами, а также в процессе жизни. Кроме того, устойчивость зависит от (успешного) противостояния опасностям. Она так же, как и личностные качества, лежащие в ее основе (например, ощущение собственной ценности, активность в решении проблем) не закладывается раз и навсегда в детстве, но тесно связана с жизненным опытом. Поэтому, вышеназванные авторы указывают также и на то значение, которое имеет успех при приспособлении к новым требованиям и изменению референтной группы вследствие преобразования контекста (поступление в школу, переход к самостоятельной организации своего рабочего времени, построение любовных отношений, поступление на работу) для необходимого дальнейшего развития устойчивости в процессе жизни: защитные механизмы развиваются не в отсутствие опасностей и трудностей, а через взаимодействие изменяющих друг друга сложных и рискованных ситуаций, и нередко инициируются поворотными жизненными обстоятельствами.
Теперь, в заключение, перейдем к вопросам воспитания ребенка. Бедность и безработица, но также и профессиональный рост могут способствовать неуспешному выполнению родителями роли воспитателя, направляющего ребенка; нельзя исключить того, что в таких семьях защитные механизмы не работают или работают неполноценно. Происходящие отсюда опасности для развития ребенка нельзя недооценивать, тем более, что требования к успешности воспитания возросли. В этой ситуации школы и детские сады должны пытаться восполнить недостающее отношение, ориентирующее воздействие и поддержку со стороны родителей; они сами должны стать защитным фактором. Что это требование означает для школ и учителей, хорошо проанализировано в возрастной психологии и психологии развития (см. [1; 10; 38; 53; 58]): необходимо создавать жизненно актуальное содержание образования, возможность получения удовольствия от учебы, хорошую организацию обучения — прежде всего, планирование и структурирование урока, избегание неадекватно высоких и низких требований к ребенку, постановку приемлемых для ребенка целей развития, включение его в социальные структуры одноклассников, учителей и всей школы, принятие адекватных мер по отношению к деликвентному поведению и пр.
На уровне детских садов связь между таким психологическим качеством, как устойчивость, и воспитанием ребенка остается еще неясной. Несмотря на это, можно утверждать, что дети оказываются защищенными от трудностей развития, если воспитатели:
(1) способствуют развитию таких личностных качеств ребенка, как высокий уровень активности, интеллекта, социабельность и коммуникативность, а также не в последнюю очередь, чувство собственной ценности, убежденность в собственной способности к результативному действию, опыт собственной успешности,
(2) обеспечивают ребенку социальную отзывчивость в группе и, в особенности, эмоциональную поддержку в ситуации стресса,
(3) последовательно и надежно структурируют требования к ребенку и его социальные отношения. Это означает, например, что воспитатели предлагают соответствующие уровню развития ребенка роли и обязанности, надлежащим образом контролируют их выполнение, а также при всем вышеназванном дают ориентиры и награждают компетентность и решимость [51; 65].
Если воспитатели в детских садах и позже школьные учителя смогут выполнить эти функции, играющие роль защитного фактора, и обеспечить ребенку поддержку во время семейных кризисов, последствия социальных изменений, к которым относятся и приобретения, и потери, могут быть продуктивно переработаны уже сегодня, а также и в дальнейшей жизни большинством детей. В качестве вывода из исследований устойчивости (resilience) и психологии развития Руттер [52] констатирует очевидность возможного вклада ранней педагогики в воспитание качества устойчивости у детей. Он рекомендует проводить в детских садах непрерывно в течение продолжительного времени мероприятия, обеспечивающие развитие этого качества, ориентируясь при этом на требования будущей социальной ситуации, например, в школе. Необходимо также, чтобы родители поняли необходимость подобных воспитательных воздействий. Прежде чем детские сады смогут сделать свой вклад в подготовку детей к последующим требованиям, должны быть разработаны надлежащие методы, которые должны реализо-вываться с высоким педагогическим мастерством.
read comments (0)
Третье исследование было посвящено анализу того, как мыслят, переживают и чувствуют себя в мире эмоционально дивергентные люди, осуществляемому по материалам продуктов их творчества (рукописных статей, дневников, художественных рассказов и др.). Здесь кратко будут изложены взгляды участников эксперимента на самих себя, предложены их собственные оригинальные теории, сохранены введенные ими термины. Нам представляется это уместным, чтобы можно было за научными абстракциями почувствовать живых людей.
Во многих концепциях творчества свойством творческой личности является «выход за пределы» [10; 16; 20]. Выходу за пределы диалогичных взаимоотношений была посвящена работа одного из участников нашего эксперимента; собственную «теорию» он назвал «триопсихологией», а личностное качество индивидуума, определяющее может или не может он разорвать замкнутый круг общения — «триопсихологичностью» (Э. Мансуров в рукописной работе «Третий не лишний»). Кратко изложим здесь ее суть. Отношения людей всегда «триопсихологичны», то есть в отношениях Я-Другой остается место для Третьего, «мне кажется люди любят одного.., потому что у них слишком маленькое сердце, которое не может вместить сильные чувства к кому-то еще».
Сам автор термина понимал «триопсихологичность» как прямую передачу эмоций объекта любви субъекту любви, например, так: «Если Ты кого-то любишь, а он испытывает сложные чувства (от любви до ненависти) к кому-то еще, то ты просто принимаешь его чувства такими, какие они есть, и начинаешь чувствовать к этому Третьему тоже самое: любовь, если твой друг его любит, ненависть — если ненавидит. И по-другому просто невозможно. Телепатия» (Э. М.).
Кстати, третьим может быть кто угодно и что угодно: увлечение, книга, работа — это не обязательно человек (просто обычно третий в виде человека вызывает наибольшее сопротивление или ревность). Автор термина видел следующие достоинства триопсихологичных чувств. Во-первых, «трио-психологичные» чувства позволяют принимать Другого полностью, не только со всеми его плюсами и минусами, но и со всей гаммой его чувств, направленных на Мир (а не только на любящего его человека). Во вторых, «триопсихологичность» чувств делает пару открытой системой, давая возможность (более того, требуя) развиться каждому из взаимодействующих. И чем больше у твоего партера интересов и увлечений, тем интереснее с ним взаимодействовать, тем больше сложнейших его переживаний ты сможешь разделить и, тем самым, обогатить и свою жизнь. Наконец, «триопсихоло-гичные» чувства просто богаче, сложнее, глубже по проявлениям и переживаниям.
Другим необходимым атрибутом творчества многие авторы называют открытость, определяя ее, как базовое свойство личности, характеризующее общее отношение личности к Миру [16]. В экзистенциальной психологии именно открытость рассматривалась, как «основная характеристика» человека, как «готовность к восприятию всего, что есть в настоящем» [8].
Среди произведений участников эксперимента выделялась рукописная статья философской направленности «ТР-2» (С. Щеглов). Открытость лежит в основе еще одного важного качества дивергентной личности, которое он назвал «стремлением к разнообразию»: «Основной закон развития во Вселенной — закон возрастания разнообразия», все, что способствует возрастанию разнообразия — хорошо, все, что уменьшает разнообразие, — регрессивно».
Что же касается противопоставления Себя и Другого, то здесь оно снимается, благодаря тезису «каждый лучше всех! Именно в такой сильной форме, я не знаю, как это можно получить, но это должно быть, иначе как можно совместить человека, считающего себя центром Вселенной и других таких же людей... В слабой форме каждый в чем-то лучше другого, такие отношения существуют уже сейчас среди подлинных интеллигентов. /.../. Если может быть общество из одних дебилов, то почему не может быть общества, состоящего из одних гениев?» (С. Щ.).
Автор этого высказывания нуждается в том, чтобы Другие были равными ему в том глубоко личном чувстве, которое Шопенгауэр называл целостной волей и целостным представлением, полагая невозможным, разделить его с кем бы то ни было еще: «в то время как всякий непосредственно дан самому себе как целостная воля и целостное представление, остальные даны ему прежде всего только в качестве представлений. Вот почему собственное существо и его сохранение важнее для него, чем все остальные взятые вместе» [32].
Известный философ навсегда развел величие воспринимающего Я (творца субъективной реальности) и всех остальных людей, изначально не равных ему, поскольку они всегда остаются лишь представлениями во Мне.
Дивергентное чувствование принимает субъектность Других Я, признавая за ними право творить реальность, поскольку это, во-первых, способствует возрастанию разнообразия мира вообще, во-вторых (и это важно), эта субъективная реальность в принципе постижима, у Шопенгауэра она непостижима, и поэтому отвергается. Описанная выше способность к трансперсональному взаимодействию дивергентно чувствующих людей делает субъективную реальность других людей им доступной, а поэтому желанной «для человека, считающего чужие радости и боли чужими, но не чуждыми» («Программа КЛФ «Гелиос»).
Интересно, что почти все участники этого нашего эксперимента в разное время увлекались идеями построения коммуны: одна из таких локальных коммун организовывалась группой студентов МГУ (по материалам Жанны Бедненко [4]) в 1987—1989 гг. Разумеется, коммуны распадались, но речь о другом: о наличии потребности поделиться, входящей, на наш взгляд, в особенности дивергентного чувствования. Во-вторых, уменьшение чувства собственного («это мое»). «У меня нет чувства собственности /.../, сколько себя помню, всегда раздавала книги, конспекты, вещи, рассказывала обо всем, что знаю /.../. Потому что мне это нравится» (Е. К.).
Конвергентное чувствование в творчестве. К сожалению, у нас почти не было творческих материалов, сочиненных испытуемыми с выраженным конвергентным чувствованием, поэтому о внутренней жизни индивидов этого типа мы можем судить только косвенно; например, по критическим замечаниям, которые они высказывали при чтении рукописей других людей («я бы написал по-другому... »).
Можно представить несколько возможных мотивов творчества испытуемых с конвергентным чувствованием. Они могут быть связаны с усилением чувства Моего. Какая разница между Я и Мое? Я — активный субъект. Мое — то, что принадлежит Я (но в Я не входит). Социальное развитие человека с конвергентным чувствованием может идти по пути усиления Моего. Если человек с дивергентным чувствованием социально развивается как множественная личность (включая Других в Я, на глубинном уровне, рассматривая их, как часть самого себя), то при аналогичном развитии человека с конвергентным чувствованием усиливается позиция Моего (принадлежащего моему Я).
Получается, что у конвергентно чувствующего человека перед Миром открыто не Я, а Мое. Это позволяет сохранить целостность своего Я, развивая в то же время категорию Мое, которая-то и открыта перед миром. Поэтому конвергентно чувствующий человек может быть очень общительным экстравертом (только взаимодействующие с ним Другие включаются в Мое, а не в Я).
Одним из любимых мотивов творчества конвергентно чувствующего человека мог бы завоевательный («нам нужен Мир! И по возможности — весь!»), потому что завоевание — это его способ открывать мир. Другой мотив может быть связан с местью главного героя миру, посягнувшему на какою-то часть его Моего («я никогда не прощу измены») и т. п.
Выводы. 1. Чувствование как сложное этико-эмоциональное образование экзистенциального характера способно создавать «единое душевное пространство», где исчезают на некоторое время границы между внутренним и внешним, между Я и Другим. Чувствование связано с взаимоотношениями, и, благодаря формированию «пространства единения», может служить способом познания Мира, особенно мира Другого человека.
2. По аналогии с мышлением, можно выделить дивергентные (расходящиеся) и конвергентные (сходящиеся) формы чувствования. Конвергентное чувствование связано с монологичными формами внутренней речи, настоящим временем, направленностью чувств и мыслей на самого себя.
На глубинном уровне дивергентное чувствование обеспечивает пространство единения для Себя и Другого, представляя сложное множественное Я, расширяющееся за счет включения в себя Других (наличие в сновидениях в качестве главного действующего лица ассоциированного образа «Я с компанией»). На уровне внутренней речи оно связано со сложным диалогом — вербальной формой, при которой индивид представляет себя глазами другого, рассказывающего о нем кому-то Третьему. По содержанию сложный диалог представляет собой фантазии и в этом качестве является необходимым свойством творческой личности. На уровне реального взаимодействия (решение «Дилеммы узника») дивергентно чувствующее люди действительно демонстрируют альтруистичный стиль взаимодействия, выбирая такие формы поведения, которые предусматривают победу в игре не только для себя, но и для Другого. В художественном творчестве у таких людей проявляется глубинный архетип Братства.
Конвергентное чувствование на глубинном уровне проявляется в противопоставления образа Себя —Другим (единственное Я в сновидении). Развитие личности связано не с расширением Я, а с расширением образования мое (принадлежащее Я), в которое-то и включаются Другие. Конвергентному чувствованию сопутствует форма внутренней речи — монолог — ориентация на настоящее время и эгоцентричный стиль взаимодействия в решении «Дилеммы Узника» (победа для себя при проигрыше партнера). Для внутренней жизни таких людей большое значение имеет сохранение целостности «психического Я» (системы их убеждений, установок, намерений и желаний, мыслей и эмоций).
3. В наших экспериментах был обнаружен также феномен существования трансперсональных взаимодействий: а именно, связей между образами Других во мне и ими Самими, между воображаемыми диалогами с другими людьми и реальными отношениями и разговорами. Не существует однозначной интерпретации этого явления: возможно, индивид на глубоком, почти неосознаваемом уровне, реально открыт для восприятия исходящих от других людей переживаний (хотя бы в условиях эксперимента), или же он может конструировать их Я в своей внутренней реальности за счет собственного психического материала, причем воспроизводя их внутреннее своеобразие до такой степени, что ожидаемые мысли и чувства этих Я совпадают с мыслями и чувствами реальных других. В любом случае существует связь между способностью к установлению трансперсональных взаимоотношений и дивергентными формами чувствования.
Ушел из жизни, но остался с нами, в нашей жизни Борис Викторович Раушенбах, крупный ученый, мудрый человек, Личность. Он был одним из тех, кто реально открыл человеку окно в космос. И поэтому его имя уже навеки вошло в число начинателей собственно космической эры. Он был среди первых и уже навсегда останется таковым, среди тех, кто решал, по словам самого Бориса Викторовича, «задачи, которые никто и нигде не решал». И как первым им было труднее. Поиски, успехи и неудачи, изнурительный труд и бессонные ночи, непонимание и унижение. Решение многих и разных задач движения и сопротивления, тяжести и скорости, дальности и силы, чтобы оторваться от Земли и выйти в новое пространство жизни человека как землянина.
Полеты космических кораблей «Восток», «Восход», «Союз», межпланетных станций «Венера» и «Марс», фотографии обратной стороны Луны и др. — роль Бориса Викторовича в их осуществлении была огромной. Прорыв в космос изменил психологию человека, его видение мира. Открыл новые пространства деятельности. Сформировалась и особая «космическая деятельность», в которой творил Раушенбах.
Во всех работах Б. В. Раушенбаха разработка актуальных прикладных проблем неотделима от фундаментальных исследований. Он внес крупный вклад в развитие аналитической механики, механики сплошных сред, в исследования газовых течений, теории управления, инженерной психологии.
Будучи логически заострен в работе в сфере физико-технических знаний, он вышел в своей научной «преобразовательной деятельности» в другие, практически противоположные пространства знаний — в сферу гуманитарных наук, в искусство. Его достижения в теории пространственных построений получили широкое признание.
Фундаментальные исследования, посвященные искусству — «Пространственные построения в живописи» (1980), «Системы перспективы в изобразительном искусстве», «Общая теория перспективы» (1986), «Геометрия картин и зрительное восприятие» (1994) и др. — это профессиональный вклад в теорию искусства математика и искусствоведа. Искусствоведы, физики, математики книги эти читали и читают по-разному. Принципиально по-разному их оценивали, соглашались и не соглашались, но не оставались равнодушными. Достаточно просто перечислить некоторые названия разделов этих книг: «Варианты перцептивной системы перспективы», «Аксонометрия», «Нулевые линии и обратная перспектива» и т. д., или специальных приложений — «Обратная перспектива и геометрия Лобачевского», «Наглядное представление сечений четырехмерного пространства» и прибавить к этому достаточно большое число специальных математических формул, чтобы понять оригинальность и одновременно сложность и важность этих работ именно в искусстве, психологии (образное мышление, формы восприятия и т. д.), далеких от физико-математических наук. Эти его искусствоведческие, вернее, искусствоведческо-психолого-математические работы поднимают новые и глубокие проблемы не только в искусстве, но и в познании структурно-содержательных связей и взаимодействия разных сфер знаний, в том числе и гуманитарных и естественных, науки и искусства.
Наиболее часто при характеристике взаимодействия разных научных дисциплин Б. В. Раушенбах останавливается на специфике так называемых точных наук и наук о человеке, на оценке разных уровней познания, форм и типов мышления, на раскрытии различия строго логического и внелогического знания. При этом он выделяет характерные особенности точных наук, например, то, что они основываются на моделях, требуют составления системы аксиом, точных терминов и чистоты логических построений. Но самым существенным различием он называл сам способ мышления, характеристике которого он уделял в своих работах значительное внимание. Большую роль в познании он отводил интуиции, к определению которой он возвращался неоднократно.
Сложность, многоплановость познания мира, многомерность его «измерения», полнота и глубина видения раскрывается и в другой сфере интересов Б. В. Раушенбаха — в подходе к проблемам религии. Религия воспринимается как реальность в человеческом бытии. Она есть, она присутствует в отношении человека к миру и к себе в нем. Исторически возникнув, разная в культурных формах выражения в своем сущностном единстве как явление человеческого поиска объяснения и понимания мироздания религия заняла важное место в сознании, жизни не только верующего человека, но и в обществе в целом. Борис Викторович считал — она требует к себе внимания, отношения.
В работах по истории христианства Древней Руси и др. он демонстрировал не только глубокие исторические знания по этой проблеме, философские, но и особое психологическое видение проблемы знаний и веры в жизни Человека.
Отношения к Человеку у Бориса Викторовича было особое — Ответственное и Понимающее.
Он был понимающим, тонким психологом в своей педагогической деятельности. В течение многих лет Б. В. Раушенбах руководил кафедрой теоретической механики в Московском физико-техническом институте. Им были созданы и прочитаны многим поколениям студентов фундаментальные научные курсы — по газовой динамике, гироскопии, теории регулирования, управлению движением, динамике космического полета. Острый ум, широта знаний, человеческая чуткость и тонкий юмор Бориса Викторовича сделали его одним из Самых любимых профессоров института.
Борис Викторович много внимания уделял общественной деятельности, выступал по важнейшим проблемам нашей современности, участвуя во многих форумах, конференциях, симпозиумах, посвященных проблемам Человека, Мира, Экологии, Культуры, Космонавтики.
Б. В. Раушенбах много лет являлся председателем Комиссии РАН по разработке научного наследия пионеров освоения космического пространства и Научного совета РАН «История мировой культуры».
Заслуги академика Б. В. Раушенбаха в науке и культуре снискали ему заслуженное признание, отмечены высокими наградами — золотой медалью Героя Социалистического Труда, присуждением Ленинской премии, золотой медали РАН им. Б. Н. Петрова и др.
Пространство Жизни, которое сформировал своей деятельностью, своей жизнью Б. В. Раушенбах, огромно. Оно осталось нам. И мы всегда будем помнить, что творил его Большой, Красивый, Мудрый Человек — Борис Викторович.
Ушел из жизни, но остался с нами, в нашей жизни Борис Викторович Раушенбах, крупный ученый, мудрый человек, Личность. Он был одним из тех, кто реально открыл человеку окно в космос. И поэтому его имя уже навеки вошло в число начинателей собственно космической эры. Он был среди первых и уже навсегда останется таковым, среди тех, кто решал, по словам самого Бориса Викторовича, «задачи, которые никто и нигде не решал». И как первым им было труднее. Поиски, успехи и неудачи, изнурительный труд и бессонные ночи, непонимание и унижение. Решение многих и разных задач движения и сопротивления, тяжести и скорости, дальности и силы, чтобы оторваться от Земли и выйти в новое пространство жизни человека как землянина.
Полеты космических кораблей «Восток», «Восход», «Союз», межпланетных станций «Венера» и «Марс», фотографии обратной стороны Луны и др. — роль Бориса Викторовича в их осуществлении была огромной. Прорыв в космос изменил психологию человека, его видение мира. Открыл новые пространства деятельности. Сформировалась и особая «космическая деятельность», в которой творил Раушенбах.
Во всех работах Б. В. Раушенбаха разработка актуальных прикладных проблем неотделима от фундаментальных исследований. Он внес крупный вклад в развитие аналитической механики, механики сплошных сред, в исследования газовых течений, теории управления, инженерной психологии.
Будучи логически заострен в работе в сфере физико-технических знаний, он вышел в своей научной «преобразовательной деятельности» в другие, практически противоположные пространства знаний — в сферу гуманитарных наук, в искусство. Его достижения в теории пространственных построений получили широкое признание.
Фундаментальные исследования, посвященные искусству — «Пространственные построения в живописи» (1980), «Системы перспективы в изобразительном искусстве», «Общая теория перспективы» (1986), «Геометрия картин и зрительное восприятие» (1994) и др. — это профессиональный вклад в теорию искусства математика и искусствоведа. Искусствоведы, физики, математики книги эти читали и читают по-разному. Принципиально по-разному их оценивали, соглашались и не соглашались, но не оставались равнодушными. Достаточно просто перечислить некоторые названия разделов этих книг: «Варианты перцептивной системы перспективы», «Аксонометрия», «Нулевые линии и обратная перспектива» и т. д., или специальных приложений — «Обратная перспектива и геометрия Лобачевского», «Наглядное представление сечений четырехмерного пространства» и прибавить к этому достаточно большое число специальных математических формул, чтобы понять оригинальность и одновременно сложность и важность этих работ именно в искусстве, психологии (образное мышление, формы восприятия и т. д.), далеких от физико-математических наук. Эти его искусствоведческие, вернее, искусствоведческо-психолого-математические работы поднимают новые и глубокие проблемы не только в искусстве, но и в познании структурно-содержательных связей и взаимодействия разных сфер знаний, в том числе и гуманитарных и естественных, науки и искусства.
Наиболее часто при характеристике взаимодействия разных научных дисциплин Б. В. Раушенбах останавливается на специфике так называемых точных наук и наук о человеке, на оценке разных уровней познания, форм и типов мышления, на раскрытии различия строго логического и внелогического знания. При этом он выделяет характерные особенности точных наук, например, то, что они основываются на моделях, требуют составления системы аксиом, точных терминов и чистоты логических построений. Но самым существенным различием он называл сам способ мышления, характеристике которого он уделял в своих работах значительное внимание. Большую роль в познании он отводил интуиции, к определению которой он возвращался неоднократно.
Сложность, многоплановость познания мира, многомерность его «измерения», полнота и глубина видения раскрывается и в другой сфере интересов Б. В. Раушенбаха — в подходе к проблемам религии. Религия воспринимается как реальность в человеческом бытии. Она есть, она присутствует в отношении человека к миру и к себе в нем. Исторически возникнув, разная в культурных формах выражения в своем сущностном единстве как явление человеческого поиска объяснения и понимания мироздания религия заняла важное место в сознании, жизни не только верующего человека, но и в обществе в целом. Борис Викторович считал — она требует к себе внимания, отношения.
В работах по истории христианства Древней Руси и др. он демонстрировал не только глубокие исторические знания по этой проблеме, философские, но и особое психологическое видение проблемы знаний и веры в жизни Человека.
Отношения к Человеку у Бориса Викторовича было особое — Ответственное и Понимающее.
Он был понимающим, тонким психологом в своей педагогической деятельности. В течение многих лет Б. В. Раушенбах руководил кафедрой теоретической механики в Московском физико-техническом институте. Им были созданы и прочитаны многим поколениям студентов фундаментальные научные курсы — по газовой динамике, гироскопии, теории регулирования, управлению движением, динамике космического полета. Острый ум, широта знаний, человеческая чуткость и тонкий юмор Бориса Викторовича сделали его одним из Самых любимых профессоров института.
Борис Викторович много внимания уделял общественной деятельности, выступал по важнейшим проблемам нашей современности, участвуя во многих форумах, конференциях, симпозиумах, посвященных проблемам Человека, Мира, Экологии, Культуры, Космонавтики.
Б. В. Раушенбах много лет являлся председателем Комиссии РАН по разработке научного наследия пионеров освоения космического пространства и Научного совета РАН «История мировой культуры».
Заслуги академика Б. В. Раушенбаха в науке и культуре снискали ему заслуженное признание, отмечены высокими наградами — золотой медалью Героя Социалистического Труда, присуждением Ленинской премии, золотой медали РАН им. Б. Н. Петрова и др.
Пространство Жизни, которое сформировал своей деятельностью, своей жизнью Б. В. Раушенбах, огромно. Оно осталось нам. И мы всегда будем помнить, что творил его Большой, Красивый, Мудрый Человек — Борис Викторович.
Все рассмотренные выше исторические обстоятельства, в сочетании с другими, не упомянутыми здесь факторами, породили весьма напряженные отношения между купечеством и другими субкультурами.
Но главным ненавистником «третьего чина» скорее всего было дворянство. «Дворянство, —- писал Немирович-Данченко, —- завидовало купечеству, купечество щеголяло своим стремлением к цивилизации и культуре, купеческие жены получали свои туалеты из Парижа, ездили на зимнюю весну на французскую Ривьеру и в то же самое время по каким-то причинам заискивали у высшего дворянства» [14]. Белинский писал, что, видя роскошный «выезд» московского купца, дворяне, смотря из окон, с досадой думают: «Мужик проклятый — развалился как и бог знает кто!..» [1].
Но у купечества были противники не только справа. Резкой атаке оно подвергалось и слева, со стороны интеллигентов-демократов. Многие из них всеми силами пытались подвести теоретический фундамент под свою неприязнь к «третьему чину». Они стремились доказать ненужность торгово-промышленного сословия, возможность некапиталистического пути развития для России, подчеркивая традиционно земледельческий характер страны [26. С. 152]. И под этим знаменем революционно-демократическая литература объявила настоящий «крестовый поход» против «чумазого» с целью защитить от него Россию. Интеллигент — историк и писатель К. Д. Кавелин — категорически утверждал: «Дельцами бывают потому одни люди бойкие, смышленые, оборотливые, почти всегда нравственности сомнительной или прямо нечестные» [6. С. 161].
У интеллигенции, а также ее демократической прессы — не было злейшего врага, чем купечество, корыстные и невежественные «отцы города».
Да и «простой народ» — крестьянство и мещанство, сам порождавший купцов, — в массе своей относился к ним неприязненно. Близкое ему социально купечество вызывало в народе зависть. А те его представители, которые приобретали интеллигентский облик, разделяли общую судьбу [26. С. 154].
Таким образом, практически во всех слоях общества отношение к «толстосумам» было в общем недружелюбным, насмешливым и даже враждебным.
Такое отношение привело к тому, что среди значительной части населения торговое дело в России стало считаться не престижным, а дети купцов все чаще стеснялись своих отцов и отказывались наследовать их дела. В свою очередь, и сами отцы, натерпевшись обид, стремились вывести своих детей из купеческой субкультуры. «Редко в каком деле было три или четыре поколения. Или выходили из дела, или сходили на нет» [13. С. 90]. Так, например, в семье Щукиных из шести братьев только один проявил желание и способность взять в свои руки дело отца [5. С. 36].
«Убежать» из купечества можно было разными способами. Во-первых, можно было попытаться сблизиться с интеллигенцией. И нередко в домашнем укладе и в общественной деятельности купцы пытались подражать интеллигенции [2. С. 232], купеческие дети все чаще становились учеными, медиками, литераторами. Да и сами главы купеческих семей стремились породниться с известными писателями и художниками. Так, Мария Петровна Щукина была замужем за поэтом А. А. Фетом, а ее племянница Надежда — за известным художником и меценатом И. С. Остроуховым [5. С. 9—11].
Известный меценат Рябушинский изо всех сил тянулся к художественной интеллигенции. А. Бенуа не без легкого оттенка презрения писал о нем: «... Я не мог не проникнуться симпатией и своего рода почтением к этому купчику-меценату, из всех сил пытающемуся выползти из того состояния, которое ему было определено классом, средой, воспитанием, и проникнуть в некую «духовную зону», представляющуюся ему несравнимо более возвышенной и светлой» [5. С. 232].
Вторым способом бегства купечества был переход в дворянство, в чиновничество или офицерство. И для этого были разные способы. Можно было, к примеру, передать детям приобретенный или пожалованный титул дворянства. «Купеческий сын» мог дослужиться до чина действительного статского советника, попав на государственную службу. Так, например, Михаил Абрамович Морозов служил «по ведомству императрицы Марии Федоровны» и имел чин коллежского асессора. К 1904 году он должен был получить за выслугу очередной орден, дававший дворянское звание [5. С. 87].
Купцы любили сочетать своих детей браком с дворянами, поскольку это приносило им более высокое общественное положение, доступ к государственной службе и право на покупку крепостных [5. С. 199]. А поскольку деньги приобретали все большее значение, все больше дворян были готовы променять свои сословные привилегии на капитал.
Даже аристократы уже не считали зазорным жениться на богатых купеческих дочерях. К примеру, приятель Пушкина полковник В. В. Энгельгардт взял в жены дочь богатейшего купца Кусовникова, получив за ней огромное приданое [4. С. 53].
Иногда — это бывало сравнительно редко — тот или иной купец или промышленник, еще реже -— вся его семья возводились именным высочайшим указом в «потомственное Российской империи дворянское достоинство» [2. С. 88].
Другим путем ухода во дворянство было чинопроизводство. По русской «Табели о рангах» 4-й класс на гражданской службе, а 6-й -— на военной давали потомственное дворянство. Относительно военной службы, где потомственного дворянина делал чин полковника, таких случаев было немного. Что же касается гражданских генералов — действительных статских советников, то этих последних было немало.
Самым привлекательным считалось получить генеральский чин, пожертвовав свои коллекции или музей Академии наук. Таким способом получили чин генерала купцы -— П. И. Щукин, А. А. Титов и Ал. Ал. Бахрушин [5. С. 19-20].
В 1901 году за свою благотворительную деятельность Александр и Василий Бахрушины были награждены званием почетного гражданина Москвы. Такой чести удостоился до них только один представитель купеческого сословия П. М. Третьяков — за создание художественной галереи. На склоне лет Бахрушин за благотворительные пожертвования получил чин действительного статского советника. За принесенную в дар Академии наук коллекцию Бахрушину был пожалован орден Владимира 4-й степени [5. С. 88].
Погоня за почетными званиями и чинами стала в некоторых купеческих кругах самоцелью. В. А. Кокорев писал, что существует «особая болезнь некоторых лиц коммерческого сословия, поддерживаемая, к несчастью, так сказать, поблажаемая в смысле удовлетворения болезненных желаний. Эта болезнь — чинобесие» [13. С.11]. Но эта социальная «болезнь» имела важную причину -— стремление любой ценой выйти из маргинального сословия и стать «настоящими» полноценными гражданами.
И все же самым надежным и эффективным способом было обретение власти над согражданами — выход во властные субкультуры. И прежде всего предстояло утвердить себя как социальную силу в старой и новой столицах.
Уже к 20-м гг. XIX в. купечество освоило северную столицу империи. Если в 1811 году в Петербурге числилось всего только 719 купцов, то через десять лет - в 1821-м — уже 10 023 [4. С. 52].
А во второй половине XIX века возникла «купеческая Москва». Она стала одним из первых крупных городов России, где купца можно было встретить практически повсюду -—ив амбаре, и в городской думе, и в университете, и в театре. Московский купец не только заседал и преобладал в городской думе, он был представлен во всей городской общественности, что объяснялось цензовой системой выборов.
Гласные городской думы — ее выборные члены — большей частью были купцы [2. С. 194].
Так, например, А. А. Бахрушин 29 лет состоял гласным московской городской думы в звании «мануфактур-советника». Дума решила даже укове-чить его память, повесив его портрет в зале заседаний [5. С. 311].
М. А. Морозов писал об этом новом купеческом поколении: «Как никак, а нужно признаться, что буржуазия у нас в Москве — сила. Она и первым представлениям пьес хлопает, и картины покупает, и о политике говорит» [5. С. 80-81].
По мере того как купечество набирало силу — финансовую и политическую, — понемногу, через силу, менялось и отношение к нему самодержавия. 4 декабря 1862 года царь Александр II впервые пожаловал к столу в доме купца — городского головы. Присутствующие при этом московские купцы — седобородые, в длиннополых сюртуках — были вне себя от радости и гордости. Еще бы — неслыханное происшествие — никогда еще нога царя не ступала на порог купеческого дома. «То была честь Москве, честь московскому купечеству, честь русскому человеку!» — вспоминал Алексей Петрович Бахрушин. А через 50 лет, в 1913 году, во время празднования в Москве 300-летия дома Романовых в Большом Кремлевском дворце состоялась еще одна торжественная встреча Николая II с «сословными представителями страны» [5. С. 303].
В этой связи любопытны политические амбиции главы семейного клана П. П. Рябушинского. Он ратовал за право на управление Российской империей «той крепнущей, мощно развивающейся силы, которая по заложенным в недрах ее духовным и материальным богатствам уже и сейчас далеко оставила за собой вырождающееся дворянство и правящую судьбами страны бюрократию» [5. С. 215]. Конечно, политическое влияние буржуазии все еще несоизмеримо отставало от ее экономической мощи. Но если раньше разбогатевшие купцы и фабриканты видели для себя выход только в том, чтобы правдами и неправдами «попасть в дворяне», то в начале XX века российская буржуазия впервые заявила о претензиях на участие в политической жизни [20. С. 391].
Еще одним важным способом преодолеть свою маргинальное^ и приобщиться к «высшим» слоям общества стало для купечества меценатство и благотворительность. Раньше эти виды общественной деятельности были монополией высшего дворянства, аристократии, включая членов императорской семьи и двора. Теперь же с конца XIX в. в этой нише место обедневшего земледельческого сословия все чаще стали занимать представители ведущих купеческих и промышленных семейств, которые достигли довольно высокого культурного уровня.
Уже в 80-е годы прошлого века Савва Мамонтов окружил себя художниками, создал свой оперный театр, а свою подмосковную усадьбу превратил в музей русской художественной культуры. За ним последовали другие — Третьяковы, Морозовы, Рябушинские — собиратели картин, основатели театров, больниц, периодических изданий. А с начала XX века вклад торгово-промышленного класса в русскую культуру начинает превышать вклад не только дворянства, но даже и государства. Достаточно сказать, что Русское музыкальное общество было основано преимущественно на средства купечества; оно же основало и консерваторию [16. С. 202].
И удивительное дело! Интеллигенция находит теперь в недавно презираемом им купечестве прекрасных организаторов и спонсоров ее творчества [26. С. 153]. В 1856 г. на обеде в честь защитников Севастополя историк и писатель М. П. Погодин сказал о купцах следующее: «... Если бы счесть все их пожертвования за нынешнее только столетие, то они составили бы такую цифру, которой должна бы поклониться Европа» [2. С. 96].
Размах меценатства русского купечества был воистину огромен. Вдова пробившегося из низов железнодорожного воротилы тайно субсидировала Чайковского, другой строитель железных дорог Савва Мамонтов поддерживал Мусоргского и Римского-Корсакова. Ф. Шаляпин писал о купце, что он «первый покупает Гогенов, первый покупает Пикассо, первый везет в Москву Матисса. А мы, просвещенные, смотрим со скверно разинутыми ртами на всех не понятых еще нами Матиссов, Мане и Ренуаров и гнусаво-критически говорим: «Самодур...»
А самодуры тем временем потихонечку накопили чудесные сокровища искусства, создали галереи, музеи, первоклассные театры, настроили больниц и приютов на всю Москву» [27. С. 399—401]. А ведь кроме меценатства была еще и благотворительность — строительство и содержание больниц, школ, приютов и т. п.
Все это правда. Но нельзя не сказать и о том, что с точки зрения интеллигенции далеко не все купцы-меценаты разбирались в искусстве и уж тем более не все обладали хорошим вкусом. Известны были и неприятные случаи. Так, сын нефтяного короля И. А. Манташева Левон заделался коллекционером и скупал картины самых модных в Москве художников. При этом обращался он со своей коллекцией более чем оригинально: перепив за ужином, стрелял по картинам из карманного пистолета [5. С. 258].
Сын А. А. Морозова — Арсений — на вопрос архитектора В. А. Мазыри-на, в каком стиле он хотел бы построить дом, ответил:
— Во всех стилях, у меня есть деньги! [5. С. 75].
Историки не раз задавались вопросом: а почему, собственно, русские купцы так часто становились коллекционерами? Конечно, и из честолюбия, и из тщеславия, и из амбиций, и из снобизма или отдавая дань моде. Например, известный скульптор М. М. Антокольский не без оснований писал об этом: «...Богатые платят шальные деньги за произведения первоклассных художников потому, что их хотят другие, а другие хотят потому, что хотят первые... Тут скорее страсть, чем любовь к искусству, страсть иметь, что есть у другого, и иметь только для того, чтобы другой не имел. И этим заражены даже и самые порядочные люди...» [5. С. 88].
Наверное, это правда. Нередко и в собирании, и в коллекционировании, и в создании музеев лежала известная корысть — получить за их дарение дворянское звание или орден. А иногда и поддержать любовницу.
Но ведь факт остается фактом — звания и ордена купцы получали за полезные дела. Да и не так уж плохи такие амбиции, благодаря которым сотни тысяч людей получали кров, питание, возможность учиться и лечиться! К тому же, как пишет знаток русской культуры С. С. Дмитриев, все эти пусть даже и не слишком высокие побуждения переплетались подчас «с истинной и даже самоотверженной любовью к искусству» [5. С. 114].
Конечно, надо иметь в виду и то обстоятельство, что многие из тех, кого опекали купцы-меценаты, нередко страдали от произвола и иных неприятных свойств купеческой натуры. Так, например, в письме жены художника Н. И. Забелы-Врубель находим грустные строки: «Царевну-Лебедь Миша уже продал и, конечно, очень дешево за 300 р. Морозову. Спросил он 500, но тот торговался, и Миша сразу уступил». Это письмо было написано 19 апреля 1900 года. А из росписи расходов Морозова на следующий год хорошо видно, сколь мало значила для него выторгованная у художника сумма. Знаменитая картина Врубеля обошлась купцу в пять раз дешевле купленного им умывальника! Известно, как важны были эти деньги для бедствовавшего тогда Врубеля. Не мог не знать об этом и Морозов, но остался весьма доволен удачной сделкой [5. С. 92].
Многие деятели искусств, которые зависели от купцов-меценатов, вынуждены были терпеть и все проявления их своеобразных «купеческих характеров». Александр Бенуа так вспоминал о подобных контактах: «...Иметь дело с довольно-таки самодурным Петром Ивановичем Щукиным было делом нелегким и требовало большого терпения» [5. С. 19].
Н. П. Рябушинский, основавший в Петербурге художественный журнал «Золотое руно», также производил на художественную интеллигенцию малоприятное впечатление. «Смесь наивности и хвастовства» [5. С. 222] — писал А. Бенуа. — И что за грустная судьба?.. Будем плясать вокруг золотого тельца».
Отсюда видно, что художественная интеллигенция нередко поступалась гордостью и принципами, когда приходилось иметь дело с богатыми меценатами. Презирая купцов, тем не мнеее постоянно ходили «есть за их счет омаров и устриц, медвежий окорок и фазанов, пить «мартель» и «редерер», нюхать в январе пармские фиалки и розы из Ниццы» [5. С. 308—309].
Правда, и меценаты не оставались в долгу и в свою очередь не щадили гордости опекаемых деятелей искусства. Так, в письме к Ф. В. Сологубу летом 1907 года В. Я. Брюсов пересказал заявление Рябушинского на одном из редакционных совещаний: «Я вполне убедился, что писатели то же, что проститутки: они отдаются тому, кто платит, и, если заплатят дороже, позволяют делать с собою что угодно» [5. С. 239].
Предмет для нас — срез объективного его содержания само по себе и функциональное содержание, то есть всегда и сам предмет, и одновременно назначение предмета. Парадокс? Но это так, и только так можно его мыслить — «объективное функциональное», то есть относительно человеческой практики зафиксировано нечто в объекте, потребном человеку, и это нечто («срез», «грань») и есть предмет или факты — для познающего, нечто значимое, или коротко — значение [4: 8. С. 24].
Смысл характеризует не предмет сам по себе, а что он несет личности, то есть личностное приятие предмета, его свойств, его функциональное содержание и назначение. Различение смысла и значения можно провести главным образом из сопоставления их по отношению к субъекту и предмету. «Смысл предмета» в том, что он приспосабливается или изменяется для субъекта. Предметы действительности лишь в человеческой жизнедеятельности обнаруживают свою ценность, ценностные свойства.
Равнозначение ценности и ориентации на ценности породило понятие «ценностные ориентации», а обращение человека с ценностями — «ценностное отношение». Как только меняется направление отнесения ценности к человеку, обнаруживается та или иная степень соответствия или несоответствия свойств предмета потребностям и идеалам, направленности интересов позициям, установкам. Проявляющиеся в таком соотнесении отношения сворачиваются в понятие, в понятие смысл.
Как же соотносятся смысловые и ценностные отношения? Ценностное отношение обратно смысловому отношению, как ценность смыслу. Ценности и ценностные отношения, смыслы и смысловые отношения выражают не свойства субстанции сами по себе, а в разных их функциях и функциональных отношениях. Одни и те же свойства предмета в одной функции, в одном отношении, — ценности, в другой функции (другом отношении) получают определение смысла. Подобно тому как одна и та же субстанция может быть предметом труда и получить понятийное определение как предмет труда^ другой функции (другом отношении) — как средство труда, функционировать как понятие средство труда. А субстанция и свойства остаются теми же самыми. Эти метаморфозы функциональных свойств и отношений не фиксируются чувственно, ибо они общественные, сверхчувственные, идеальные.
Казалось бы, чем ценнее нечто, тем больше в нем смысла. И чем меньше смысла в чем-то, тем менее ценно это что-то. Однако отношения ценности и смысла не аналогичны известным количественным отношениям прямой или обратной зависимости. Тем более не может быть в таких отношениях какой-либо пропорциональности. Они лишь отдаленно и внешне сходны, по сути.же они разной природы. Почему? Потому что это, во-первых, два независимых, во-вторых, разнонаправленных, в-третьих, по разным причинам, в разных ситуациях и в разное время актуализирующиеся отношения. Познавательные и ценностные (ценностно-познавательные) ориентации исходят от человека в направлении к предметам и ценностям, смысловые же — напротив, образуются подобно оценке — прикидкой, деятельностным приме-риванием предметов и ценностей, их свойств к нуждам человека, к его будущему, ко всему, что может оцениваться, независимо от того, устанавливается это отношение рефлексивно или нет, через призму вопроса — какой смысл? — или же путем развернутой рефлексии смысла. Другими словами, определение смысла предмета и определение предмета как ценности — это два разных определения разных отношений предмета. Оба определения презенти-руют разные объективные отношения, противоположения субъекта и объекта (в одном положении берется субъект в отношениях к объекту как ценности, в другом — смысл объекта для субъекта). Объект как ценность не теряет своей ценности, утрачивая смысл для того же субъекта.Выявление свойств предмета как ценности и как смысла опосредуется высшей инстанцией личности — внутренним Я, пониманием истины, нравственным, эстетическим чувством добра и красоты, его чувственно-разумными и интуитивными, неосознаваемыми предвосхищениями и идеальными целями. Отношения ценности и смысла могут быть как противоречивыми, конфликтными, так и гармоничными, взаимно усиливающими их притяжение, их особое единство. Их отношения могут быть подобно любви и ненависти.Отношения ценности и смысла непрерывно взаимоопосредуются. Но в разных ситуациях и для разных субъектов осуществляется разное их взаимодействие и детерминация.Ныне существуют две традиции (преимущественно в гуманитарных науках): одни мыслят понятиями «ценности», «ценностные ориентации» и т. п., другие — «смыслом», «личностным смыслом», «смыслообразованиями», и при этом под тем или иным предлогом и мотивам отдают предпочтение одной из категорий.Первая традиция интенсивно складывалась в XIX веке и поныне живет в философии, социологии, политической экономии, социальной психологии. Вторая закладывалась на заре становления философии, искусства, наук о человеке, сохранялась и возвышалась поисками смысла жизни, дискуссиями о назначении человека, о научном исследовании этого трудно поддающегося феномена. Философская антропология, социология, психология, эстетика, культурология, гуманистика актуализируют теоретизацию вековечных абстракций и эмпирических представлений в «раскрытии» последнего.Сближение двух традиционных способов анализа феноменов и понятий идет медленно, противоречиво, не без предубеждений. Таково общенаучное, общекультурное состояние умов. Его не следует смешивать с теми ситуациями, когда понятия «ценности» и «смысла» не различаются или когда надобность в этом ослабляется, а границы самих понятий теряются, и понятия действительно по сути не различимы.Причины неразличения понятий в ситуации, а не в них самих. Ситуации эти неизбежны прежде всего в тех случаях, когда нет необходимости научного анализа и четкого сопоставления понятий и их определения, так, например, в бытовом восприятии действительности, отношений понятия часто смещаются, не различаются, сливаются. Однако это происходит и в других случаях и ситуациях.Абстрактное обсуждение судьбы тех или иных социальных систем, общностей и групп, массовых общественных движений или планетарных глобальных проблем современности отвлекается от множества наиважнейших самостоятельных понятий, многие из них смыкаются и даже отождествляются. Понятия, призванные различать что-то важное в жизни людей, в таких разворотах с легкостью заменяют друг друга, становятся синонимами. Как небрежно, а иногда и оправданно синонимизируем мы такие ключевые слова, как индивид, человек, личность, субъект, персонал, лицо, функционер, индивидуальность.Существуют, как уже отмечалось выше, ситуации неразличения понятия значения и смысла. В современной логике (математической) со времен Фре-ге утвердилась традиция толкования значения как смысла, а предметной области — как области значения. Подобное же употребление понятия смысла как значения встречается в лингвистике [20, 22, 26, 32].
Обратим внимание на совпадение смысла и значения в случае, когда предметная область представлена в одном и том же отношении в одно и то же время: во-первых, в самой деятельности, во-вторых, в отражениях её в форме значений (знаний), в -третьих, в потребностном состоянии, в сопряжении потребностей и желаемого предмета. Это и есть слияние значений и смысла. В принципе, можно считать, что та или иная область значений усвоена, если она переживается как лично значимая, то есть стала внутренним смыслом. Такое состояние может быть показателем не «просто усвоения значения, но более того — показателем их совпадения, внутренней гармонии предметных значений и личностных смыслов. Предметное содержание деятельности в данном случае совмещается с намерениями, смысловыми устремлениями, а сам процесс переживается как целостный и самодостаточный. В таких случаях свойства и функции предмета, говоря философским языком, адекватны тому, что нам хотелось бы в нем видеть. Такое слияние мыслится и переживается как достижение полноты, единства цели и средств, субъекта и объекта, как нечто прекрасное. Та или иная степень единения предметно-содержательного и личностно-смыслового побуждает говорить о смысловых установках, позициях, устремлениях. Социальные объекты предметно познанные, то есть выраженые в значениях показателей и понятиях и признанные индивидом, побуждают определенным образом действовать. Такое отношение готовности действовать с теми или иными социальными объектами означает социальную установку. Смысловая же установка включает ещё сверх того возможность реализации личного смысла. Смысловая установка складывается на почве деятельности с объектом, отражения его свойств в знаниях (значениях), эмоционально-потребностном вживании в предметы деятельности. В этих условиях социальная установка на объект превращается в смысловую позицию, выверяемую ситуацией, обретённым смыслом [4,10,20,22,26].