Мир психологии

Говоря о смыслопостижении вещи, мы взяли две крайние точки зрения на визуальный опыт познающего субъекта, это религиозное умопостижение смысла, Божественной Истины, и гносеологический опыт, связанный с интуицией художника, который отворяет невидимый мир посредством символических порядков мира видимого, реального. Эстетический взгляд представлен интуициями М. Антониони, религиозный — П.А. Флоренским. Кажется, что художник и мыслитель говорят об одних и тех же проблемах человеческого бытия, хотя и разными языками: один — языком искусства кинематографии, другой — языком философии. Режиссер и религиозный мыслитель в своем творчестве задавались вопросом о познавательных способностях субъекта, возможностях человека открыть для себя семантическое наполнение вещи, истину, являемую нам в предметах окружающего мира.
Отправным пунктом научных построений Флоренского является следующее утверждение: смысл вещи выражается в истинном ее содержании, истина — объективная, неизменная, независящая от состояний и переживаний конкретного человека данность, чье местонахождение определяется как внешнее по отношению к внутреннему субъективному опыту. Абсолютная истина лежит за пределами человеческого познания. Однако подспудное стремление к истине, жажда знания толкает людей на ее поиски. Вся жизнь верующего — это многотрудный путь к истинному знанию, находящемуся в области мира невидимого Божественного бытия. Главным инструментом познания является сам человек, его тело и ум. По силе веры открывается и смысл, прежде всего смысл бытия, суть которого в открытии Божественного Образа.
Флоренский, следуя традиции платонизма, разлагает психический мир человека на сферы: видимую, ту, в которой протекает наша обычная жизнь, и невидимую, где находится существо всех вещей — Истинный Смысл. Между этими сферами, в точке соприкосновения двух -миров расположено пространство границы. В нем разворачиваются самые важные события нашей духовной жизни: озарения веры, научные открытия, выход творческой энергии и т.п. Это пространство в результате работы сновидения представляет собой место образования символической реальности. Символ, как известно, — вершинное проявление человеческой духовной культуры. Материалом для него может послужить вещь мира видимого: краски и доска в иконописи, образы реальной жизни, вплетенные в фантастическую картину сновидений, и т. д. Но в силу вовлечения обычных вещей из жизни действительной в особую сферу, где пространство структурируется, а время протекает по своим законам, предметы впитывают в себя энергию мира невидимого. Они перестают быть от мира сего, являя нам природу промежуточную. Вещь еще сохраняет свои черты мира здешнего, но она же источает энергию мира запредельного. Вот почему явление символического порядка больше самое себе (доска и краска в иконе это уже не просто обыкновенные доска и краска, а образ сновидения — не просто видоизмененное переживание дневного опыта). Вот почему сновидения привлекают толкователя: они насыщены нездешним смыслом, открытие которого проливает свет на события, малопонятные в реальности.
Мир невидимый, в котором и находится абсолютный источник смысла, говорит языком символов — визуальных (иконописных) образов преимущественно, — тем самым свидетельствуя о своем, высшем бытии. Однако в силу ряда причин понимание этого языка затруднено. И здесь трудности коммуникации не следует объяснять мистикой, наличием посвященных, скрывающих знание от профанов. Истина явлена всем, она открыта и общедоступна. Однако при том, что каждый от рождения имеет возможность ее увидеть, приобщиться к святому источнику, далеко не всякий обладает зрением, позволяющим воспользоваться этим безусловным благом, в своем большинстве мы не видим света истины. Блуждание в потемках — такова характеристика состояния нашей души, неспособной на сильное чувство веры. Неверующий или тот, кто формально верит, выполняя для видимости регламент богослужения, обедняет себя: находясь среди символов веры, среди святых свидетелей бытия Божия, пред церковным алтарем, он не видит истины и не может припасть к животворному источнику. Душа такого человека иссушается, он, как заблудившийся путник в пустыне без живительной влаги, впадает в состояние, когда мир наполняется видениями, образами иллюзорной реальности, миражами, отделяющими его плотной стеной от реальной жизни, галлюцинациями. Все это происходит потому, что без благотворной подпитки от источника Истины ядро нашего существа, созданное по образу Божьему, действительно усыхает, сжимается. Кожный покров, оболочка вокруг ядра, затвердевает, перестает пропускать через себя живую энергию света, а глаза — продолжение кожи — покрываются защитной пленкой, сквозь которую едва видны только контуры предметов, очертания вещей. Человек перестает видеть, ориентируется в пространстве в силу привычки, за счет узнавания. В результате сокращения ядра пространство между ним и оболочкой увеличивается. В него-то, в этот зазор, и устремляются образы иллюзорные, подменяющие собой предметы реальные, объективно данные. Пустота заполняется духами царя воздушного. Без живой связи с образом Божиим, ядром личности, происходит омертвление лицевого покрова и его отслоение от существа. Тогда внутреннее, субъективное начинает накладываться на внешнее, объективное. Происходит разрыв между явлением и сущностью, видимым и невидимым, феноменом и ноуменом. В таком случае вещь утрачивает объективность, видимое перестает быть истинным, смысл рассеивается. Глаза перестают быть главным и надежным органом, связующим индивида с реальностью, помогающим ему ориентироваться в мире, ибо и они могут ошибаться. Возникает необходимость толковать смысл вещи, говорить о видимом, объясняя то, что дано зрению. Но и в этом случае сказанное о вещи не будет способствовать раскрытию ее истинного содержания, оно все время будет ускользать от понимания. Видимое, как только оно становится говоримым, выпадает из поля зрения. Слово, накладываемое на вещь, не фиксирует, а растворяет ее, превращает в невидимое.
Слово, которое подобрал Флоренский для определения характера связи бытия видимого и сверхбытия, невидимого, как нельзя лучше определяет динамику их отношений: это — прорастание друг в друге. Одно содержит в себе потенцию, росток другого, одно может прорасти и расцвести в другом. Ботаническая терминология не выведет нас за рамки темы, если мы представим акт рождения эстетической вещи как произрастание и расцвет цветка из луковицы, укорененной в почве и невидимой глазу. Как под лучами солнца расцветает цветок, так под взглядом и во взгляде художника вырастает образ. Он как бы выходит из плодородной почвы, появляется на свету из невидимого, становится видимым.
Таинство рождения образа из луковицы смысла воспринимается и Ан-тониони как чудо, как внезапное озарение. Почвой, дающей волшебные всходы, является онтологический символ бытия, которым является стена. Стена источает чудесное видение. «Идея фильма родилась совершенно неожиданно и естественно... Я вышел из дома, остановился без видимой причины, посмотрел на стену — и вдруг у меня возник сюжет «Крика». Какое-то таинство, чудо» [1.С. 206]. Так пишет Антониони о рождении идеи картины.
Стена — характерный и часто употребительный элемент поэтического языка фильмов Антониони. Онтологическое значение этого образа как источника идеи — в приведенном отрывке это идея фильма, воплощенная и развернутая потом в зрительных рядах, — заставляет нас вновь обратиться к иконописи. Вспомним, что в постепенном характере иконного письма отражены основополагающие принципы бытия. Иконописец, выявляющий образ святого свидетеля, как бы следует за Творцом, создавшим все живое, выполняет его волю. Источником всего живого, материалом, из которого Бог создал тварный мир, является свет. Иконописный образ делается на свету и из света путем сгущения светоносных частичек бытия, разлитых повсюду. На первом этапе лепки образа мастер должен передать идею незыблемости бытия. Она и воплощается в образе стены. Стена — «символ онтологической незыблемости» мира. Поэтому главная задача иконописца — создать изобразительную поверхность, которая соответствовала бы данной онтологии. «...Первая забота иконописца превратить доску в стену» [6. С. 130]. На ней уже в дальнейшем постепенно появляется лик святого. Из бытия происходит бытие — такова формула иконописи.
Отсюда принципиальная невозможность использования светотеней в иконописном искусстве. Тень использует живописец. Он в своем творчестве движется от света к тени. Тень или тьма для сознания верующего связана с небытием, отрицанием, бездной. Церковное сознание мастера, творящего светоносный образ, который свидетельствует о Бытии Божьем, не может допустить, чтобы силы бездны не только приравнивались по значению к силам света, но и участвовали в таинстве рождения иконописного лика. Иконописец вообще не нуждается в отрицании чего-либо, чтобы творить. Чтобы создать вещь, «незачем что-то отрицать, да и нечего отрицать, ибо, пока она не создана светом, до сих пор ее вовсе нет; конкретность же свою она получает не путем отрицания, а положительно, творческим актом, взыгранием света» [6. С. 147].
Итак, по сути, любая изобразительная плоскость, на которой появляются образы, содержит концепт стены как потенциальной энергетической смысловой среды, граничащей между сферами бытия и сверхбытия, между миром видимым и невидимым. Эта среда дает вещи конкретное воплощение, художник усилием творческой энергии выявляет, достает образ из стены. Стадии оформления вещи соответствуют этапам сотворения бытия. Процесс творчества, открытия невидимого, связан с познавательной активностью индивида, стоящего перед тайной, стремящегося понять скрытые причины тех или иных событий. Смысловое наполнение вещей, таким образом, лежит вне поля зрения субъекта, но к нему устремлен его взгляд. Постичь причины и открыть тайны можно, творческим усилием преодолевая символическую границу невидимого. Примером постижения тайн является творчество иконописца и... кинорежиссера. Однако мировоззренческие основы живописного искусства, как и кинематографии, допускают, что тень на равных со светом принимает полноправное участие в творческом процессе. Как пишет Флоренский, художник, в отличие от иконописца, идет от света к тени. Такой дуализм, недопустимый православным христианством, тем не менее получил развитие в живописном искусстве от Возрождения до наших дней.
Итак, исходная творческая среда для разных мировоззрений одна — это изобразительная плоскость, прообраз стены. Пути творческой интуиции пролегают также в одном направлении — к тайне, однако открытие тайны, постижение истинного смысла возможно разными способами. Современное художественное мышление, берущее начало в культуре Возрождения, традиционно использует светотень. Однако Флоренский полагает, что такое мировоззрение не способно адекватно воспринимать мир, а субъект устанавливать связь с «Другим». Черно-белое восприятие мира оставляет вещь непознаваемой, а рожденные в результате творческой активности образы имеют фантазматическую природу. Так или иначе, но сознание современного человека не в силах преодолеть внушенный ему многовековой культурной традицией дуализм.

read comments (0)

Мы исходим из того, что предметный мир присваивается субъектом в идеальной форме, форме сознательного отражения. Анализируя процесс такого присвоения, А. Н. Леонтьев [9] рассматривает значение как предметное содержание, освобожденное от своей вещественности и обретшее новую форму бытия — идеальную. Образы сознания, сознательные образы предметов — это означенные образы, наделенные значением. В них «освобожденное от вещественности» предметное содержание существует в чувственной ткани образа, слито с ней.
Однако уже сама эта чувственная ткань может иметь разную природу. Сошлемся в этой связи на статью М. С. Шехтера [17], где проводится четкое разграничение «первичных» и «вторичных» образов. Можно видеть нарисованный конкретный треугольник и воспринимать его именно как треугольник; можно — в ответ на услышанное слово «треугольник» — представить себе «треугольник вообще». В первом случае означенный образ треугольника непосредственно включен в процессы восприятия, в перцептивную деятельность, во втором он как бы выключен из нее.
На этом примере можно увидеть и другое различие — что является доминантой в функционировании данного образа в данной ситуации. Либо значение нужно нам, чтобы адекватно действовать с предметом, и его вещные, предметные свойства, отображаемые в образе предмета, как бы подчиняют себе значение; либо мы «подставляем» под значение некоторый условный предметный образ, не имеющий непосредственной отнесенности к конкретному предмету. Во втором случае соотношение значения и чувственной ткани будет иным: А. Н. Леонтьев говорит в этом смысле о непрямой чувственно-предметной отнесенности значения [9. С. 148].
В последнем случае возможно «отслаивание» чувственной ткани образа, подстановка на место реального объекта некоторого квазиобъекта и как следствие этого — возникновение у такого квазиобъекта (знака) «двойной чувственности»: отнесенности знака к чувственности образа и чувственности языкового «материала», из которого этот знак построен.
Итак, мы видим, что значение чрезвычайно неоднородно по характеру взаимоотношений со своим «хозяином» — идеальным образом отражения.
Но этого мало. Ведь значение существует для субъекта в двойственном виде: с одной стороны, это объект его сознания, с другой — способ и механизм осознания. Значения являются одновременно элементами двух различных систем, ведут, по выражению А. Н. Леонтьева, «двойную жизнь» (см. ниже). Они входят в систему общественного сознания (социального опыта, социальной памяти), являются социальными явлениями; но одновременно они входят в систему личности и деятельности конкретных субъектов, являются частью сознания личности (и в этом качестве как раз и изучаются психологией). Их движение в одной системе ограничено другой системой — и наоборот.
Что значит «движение в системе»? Говоря о системе, мы, естественно, имеем в виду не «системологическое» ее понимание, а диалектическое, мар-
1 Настоящая статья является частью большой монографии «Деятельный ум», подготовленной ксовское понимание системы как системы развития, в которой состояние системы есть момент движения. В том числе и язык «есть категория, которой задана определенная форма движения» [12. С. 238].
Что значит «ограничено»? Константность и всеобщность процессов деятельности задается в числе других социальных факторов социальными опорами в виде понятий, способов оперирования с ними, обобщенных и социа-лизованных способов действия и т. п. Моя «индивидуальная» деятельность происходит по «выкройке» общества, но по одной выкройке можно сшить очень различную одежду. Но и общество, общественное сознание не свободно от субъективного фактора — ведь развитие общественного сознания происходит не в вакууме, а на субстрате миллиардов человеческих голов, о чем писал еще Ф. Энгельс.
Так или иначе, значение не может быть целиком локализовано ни в индивидуальной психике или сознании, ни в общественном сознании; у него двойная онтология. Точнее, важнейшая черта его онтологии — в описанной здесь двойственности. Кстати, именно поэтому исследование значения в его «двойной жизни» исключительно важно для психологии в методологическом отношении — раскрывая конкретные пути и закономерности формирования, развития, «двойного функционирования» и взаимопереходов значений, мы тем самым получаем уникальную возможность дать содержательную интерпретацию тезису о социальной природе психики человека, методологически бесспорному, но достаточно далекому от убедительного раскрытия на конкретном материале.
В свете сказанного нам должно быть ясно отношение между двумя распространенными интерпретациями термина «значение» — узким и широким.
Узкое понимание значения, особенно характерное для лингвистики, связано с понятием знака. Здесь речь идет только о словесном, вербальном значении.
Но возможно и более широкое понимание, принятое (хотя и не общепринятое) в психологии. А. Н. Леонтьев определяет значение как «идеализированные... продукты общественной практики» [9. С. 147], как «преобразованную и свернутую... идеальную форму существования предметного мира, его свойств, связей и отношений, раскрытых совокупной общественной практикой» [9. С. 141]. Наиболее характерно следующее его высказывание: «Значение — это ставшее достоянием моего сознания... обобщенное отражение действительности, выработанное человечеством и зафиксированное в форме понятия, значения или даже в форме умения как обобщенного «образа действия», формы поведения и т. п.» [7. С. 290]. Очевидно, что при таком подходе значение — это любая форма социальной фиксации и кодификации деятельности, существующая также и в сознании. (Мы пока не затрагиваем проблему смысла.) Важно отметить, что деятельность может фиксироваться и в таких психологических образованиях, которые не являются социально кодифицированными, оставаясь тем не менее социогенными и социальными по своей природе. Примером может быть любая социогенная потребность. Такого рода образования, однако, не ведут «двойной жизни», не входят в систему общественного сознания и поэтому не могут быть отнесены к классу значений.
Узкое понимание значения является, как легко видеть, частным случаем широкого понимания. Лингвистике широкое понимание вообще чуждо. Что касается психологии, то в ней значение трактовалось то одним, то другим образом. Так, Выготский понимал его в «Мышлении и речи» узко, но в некоторых других работах у него можно найти и широкое понимание. «Нет у орудия значения, нет и предметного значения»; «Всякое наше восприятие имеет значение... Значение предмета не есть значение слова...»; «Вид предмета осмысливается значением».
Узкое понимание значения у Выготского связано с его известным тезисом о различных генетических корнях мышления и речи. В то же время Харьковская группа его учеников, как известно, настаивала на едином (деятель-ностном) генезе мышления и речи у ребенка (особенно интересна в этом плане диссертация Л. И. Божович «Речь и практическая интеллектуальная деятельность», защищенная в 1935 году)* И указанное направление исследований не могло не привести учеников Выготского именно к расширенному пониманию значения. Не случайно в книге А. Н. Леонтьева «Проблемы развития психики», откуда взяты приводимые выше «широкие» определения значения, они даются в историко-генетическом контексте — это часть «Очерка развития психики», впервые опубликованного в 1947 году и отражающего содержание докторской диссертации Леонтьева. Правда, в книге «Деятельность. Сознание, Личность» мы находим «узкое» понимание значения, однако это объяснимо тем, что в этой книге Леонтьев рассматривает проблему значения под совершенно определенным углом зрения. В то же время во вступительной статье к сборнику «Восприятие и деятельность» он четко говорил о необходимости в перцептивной деятельности «особых перцептивных операций, в которых в качестве операнта выступает чувственная ткань, а в качестве оператора — значения, являющиеся продуктом кристаллизованного в них опыта предметной деятельности человека и человечества в предметном мире» [8. С. 23—24], что предполагает, конечно, расширенное понимание самого значения. В другом месте той же статьи Леонтьев пишет: «...мы воспринимаем предметный мир не только в координатах пространства и времени (в движении), но и еще в одном квазипространстве, которому в традиционной психологии приписывалось только субъективное существование; это — пространство значений. Но значения имеют и свое реальное существование в языке...» [8. С. 26]. Здесь не вполне уместно только слово «реальное>. Почему существование значения как оператора в восприятии менее «реально», чем его бытие в языке как значения языкового? (Может быть, Леонтьев имел в виду, что значения имеют свое реальное существование и в языке.)
Легко заметить, кстати, что в цитированной статье уже в почти сформированном виде выступает концепция «образа мира». Напомним, что эта концепция в качестве одной из главных мыслей включает идею первичности образа мира по отношению к «отдельному» образу.
В конечном счете то или иное решение проблемы «узкого» и «широкого» значений зависит, — подчеркнем это еще раз, — от того, рассматриваем ли мы фило- и особенно онтогенез языкового значения в контексте внеязыко-вого (предметного) значения или разделяем их. Окончательный ответ на вопрос, в каких формах может существовать значение в деятельности человека, предполагает анализ зависимости языкового значения от практической деятельности и способов взаимосвязи языкового, словесного значения с другими формами его существования, более непосредственно вплетенными в практическую или познавательную деятельность.

read comments (0)