Мир психологии

На психологическом уровне Другой появляется довольно поздно и его появление сопровождается сложными кризисными явлениями. Промежуточным образованием, защищающим слабое Я ребенка, является нарциссизм. Проблема нарциссизма считается одной из наиболее значимых для современной культуры. Существуют многочисленные анализы и интерпретации сущности и происхождения нарциссизма. Представляется, что в отечественной культуре сходные феномены сформировались в принципиально иной ситуации. Сказка о Снегурочке соответствует видению мира, свойственному нарциссической структуре личности, сложившейся в такой ситуации.
Сказки не бывают случайными. В глубине каждой лежит прочная мифологическая реальность, делающая близкими и понятными для многих поколений детей и взрослых самые фантастические повороты сюжетов и самые необычные детали. Известно, что мифологические и сказочные образы представляют собой удобные модели, раскрывающие структуру внутрилич-ностных проблем. Но есть сказки, созданные свободной фантазией писателей, сказки, у которых нет явных мифологических корней. Когда (если) они приживаются, то можно предположить, что в этом случае либо имеется совпадение с уже существующими глубинными архетипами, либо затронуты те стороны психики, которые выходят за пределы мифологической картины мира, мифологического уровня. К таким странным новым и популярным сказочным сюжетам относится пьеса о Снегурочке, сочиненная А. Н. Островским.
Образ Снегурочки имеет два момента «социального», светского рождения, и сама снежная девушка существует в двух ипостасях. Первый раз этот персонаж возник на сцене театра волей А. Н. Островского. Второй раз Снегурочка появилась в отечественной культуре как новогодний персонаж после Великой Отечественной войны и прочно вошла в праздничный быт.
Новогодний праздник с детства связан для нас с привычным набором — елкой, мандаринами, Дедом Морозом и Снегурочкой. Однако про эту Снегурочку вообще не все понятно — кем приходится Деду Морозу, кто родители, так как образ взят из пьесы А. Н. Островского, но семейная история изменена и запутана. При этом совершенно непонятно другое — почему вообще Снегурочка занимает место на этом празднике и почему мы так легко к ней привыкли.
Представляется, что в данном случае психологический смысл данного образа строится на пересечении социальных и внутриличностных обстоятельств. Социальная ситуация дает модель для активизации имеющихся психологических образований. В кризисные ситуации социум создает модели, позволяющие индивиду строить защиты, адекватные актуальной социально-психологической проблематике.

read comments (0)

В ходе исследования мы исходили из того, что в условиях обучения и воспитания в педагогическом вузе профессиональное самопонимание студента — это понимание себя как будущего учителя, как субъекта профессионально-педагогической подготовки. Для рассмотрения динамики развития профессионально-педагогического самопонимания студентов педагогического вуза нами использовались известные, но главным образом собственные опросные методики.
Соответствуя выводам, сделанным ранее, наш опросник имеет 9 диагностируемых показателей: 1) понимание профессионально важных качеств (ПВК); 2) способность к рефлексии (СР); 3) опыт внутреннего диалога (ОВД); 4) личностный смысл педагогической деятельности (ЛС); 5) наличие реалистической самооценки (С); 6) направленность ценностных отношений, интересов (ПЦ); 7) мотивационный показатель (М); когнитивный показатель (К); 9) поведенческий показатель (П). Каждый диагностируемый показатель определяется восемью утверждениями, которые испытуемые оценивают от 0 до 5 с точки зрения их соответствия своему образу мыслей и обычному поведению. Всего опросник включает, таким образом, 72 утверждения, при отборе которых были использованы типичные высказывания педагогов, описания. Эти утверждения отобраны с таким расчетом, чтобы сделать возможным широкое исследование данной проблематики, поскольку охватывали важнейшие сферы, по которым они были классифицированы (в соответствии с содержанием утверждений) следующим образом:
1. Показателю Понимание профессионально важных качеств педагога (ПВК) соответствуют утверждения 1; 10; 19; 28; 37; 46; 55; 64 предложенной методики, сформулированных таким образом, чтобы диагностировать понимание будущими учителями важных профессиональных качеств, описывающих общие личностные предпосылки активной творческой саморегуляции деятельности или развитость отдельных структурных блоков процесса саморегуляции, обеспечивающих ее активность. Высокий балл по данному показателю (который входит в структуру профессионального самопонимания) свидетельствует о высоком уровне исследуемого процесса.
2. Показатель Способность к рефлексии (СР) (высказывания 2; 11; 20; 29; 38; 47; 56; 65) свидетельствует об увеличении и усложнении объекта рефлексии, вхождении в систему «Образ—Я—учитель» идеалов личности. Высокий балл по СР свидетельствует об умении будущего учителя понимать другого (коллегу по работе, администратора, ученика, родителей), стать на его позицию, допускать различные суждения по одному вопросу, обеспечивает согласие, терпимость, взаимопонимание и развивает его как личность и индивидуальность.
3.Показатель Опыт внутреннего диалога (ОВД) регистрирует позицию педагога от «Я». Высказывания 3; 12; 21; 30; 39; 48; 57и 66 помогают судить о наличии данного показателя. Пространство внутреннего «Я», осознание противоречий свидетельствуют о развитии внутреннего диалога. Именно диалогические отношения оказываются исходными для интери-оризации идеалов в «Образ—Я» личности. Наличие данного феномена аутокоммуникации приводит к переориентации юношеского понимания с внешнего контроля на самоконтроль, т. к. любому принятию решений, по утверждению А. Бека, предшествует взвешивание внутренних альтернатив и способов действия в форме внутреннего диалога.
4. Показатель Личностный смысл педагогической деятельности (ЛС) состоит из высказываний 4; 13; 22; 31; 40; 49; 58; 67 представленного опросника. Высказывания собраны таким образом, чтобы диагностировать отношение испытуемого к данному виду деятельности. ЛС выражает отношение человека к понимаемым объективным явлениям, формирует собственное отношение к объективному и личностному значению педагогической деятельности.
5. Показатель Наличие реалистической самооценки (С) включает высказывания 5; 14; 23; 32; 41; 50; 59; 68. Высокий показатель свидетельствует об умении видеть свои недостатки, ошибки; характеризует зрелую личность и дает основу для самовоспитания и саморазвития субъективно необходимых и ценимых профессиональных качеств. Наличие адекватной представленности в структуре самопонимания профессиональной самооценки у будущего учителя говорит также об умении направить самовоспитание на изменение своей личности, ее отдельных свойств и индивидуальных качеств в соответствии с поставленными целями, сложившимися идеалами и убеждениями.
6. Показатель Направленность профессиональных ценностей, интересов (ПЦ) 6; 15; 24; 33; 42; 51; 60; 69 измеряет, в какой степени будущий учитель разделяет ценности, присущие человеку с высоким уровнем профессионального самопонимания. При регуляции любых действий педагога обязательно активизируется какая-либо из принятых ценностей или человек использует норму, аттитюд, принятые им на основе разделяемых им ценностей. Данный показатель входит в структуру профессионального самопонимания и включает личностные и профессиональные ценности, которые выступают в качестве эталонов, способствующих понимаемому принятию конкретных целей педагогического труда, приемлемых методов и способов, средств достижения.
7. Показатель Мотивационный (М) состоит из высказываний 7; 16; 25; 34; 43; 52; 61; 70 и определяет, в какой степени будущий педагог стремится к самореализации, самоопределению, саморазвитию. Высокий балл по этому показателю будет свидетельствовать о наличие профессионального мотива самоопределения, саморазвития, осознаваемый в зависимости от уровня развития его профессионального самопонимания.
8. Показатель Когнитивный (К) 8; 17; 26; 35; 44; 53; 62; 71 регистрирует наличие у испытуемого отношенческой позиции к знаниям, привлечение их для самоизучения, направленность самопонимания. Владение приемами самопонимания, такими, как самовоспитание, самонаблюдение, самоанализ, самоосмысление, способами самопонимания: диалог с собой, с другими, способами учебной деятельности. О сформированности данного показателя свидетельствует отношение будущего учителя к теоретическим знаниям о психологической, физической и духовной природе человека и потребность в их совершенствовании. Высокий балл по СП балл говорит о наличии потребности получить и применить знания для самоизучения.
9. Показатель Поведенческий (П) состоит из высказываний 9; 18; 27; 36; 45; 54; 63; 72, измеряет способность к самооценке, к рефлексии, к доработке, переделке и совершенствованию понятых возможностей и способностей. Высокий балл по этому показателю не означает отсутствия способности к целенаправленным действиям, он — свидетельство наличия эмоционального напряжения, способности к самоорганизации, то есть способности личности мобилизировать себя, целеустремленно, активно использовать свои возможности для достижения поставленных целей.
Для удобства обработки данных, полученных в результате проведения теста, была разработана матрица ответов. Утверждения в опроснике были скомпонованы таким образом, что номера вопросов в каждой горизонтальной строке соответствуют утверждениям; выявляющим один диагностируемый показатель и, соответственно, сумма баллов в одной строчке является тем параметром, которым испытуемый оценивает степень выраженности у себя данного качества. В конце подсчитывается суммарный балл по опроснику, который складывается из суммы баллов по каждому диагностируемому показателю.
Выборочную совокупность составили студенты первого курса (п=97), вторых (п=98), третьих (п=95), четвертых (п=100) и пятых (п=100) курсов педагогического факультета Астраханского государственного педагогического университета.

read comments (0)

Архетип «другого» применительно к политику опирается на базовые социальные различия, сложившиеся еще в первобытный период развития человечества. Такими дихотомиями, безусловно, являются: 1) «значимый» — «незначимый» и 2) «свой» — «чужой». Эти различия в историческом и логическом плане как бы предшествуют разделению «другого» и своего «я» на самостоятельных субъектов, то есть осознанию самостоятельности своей личности по отношению к другим и к личности политика. Это значит, что подсознательная постановка политика в эти рамки предшествует рациональному просчету отношения к нему и доминирует в восприятии и последующем понимании политика. Понимание политика, хотя и является по форме рациональным, по содержанию кодируется ценностными мотивами, лежащими вне поля сознания.
Состоявшийся политик по определению является «значимым другим», так как он концентрирует в себе значимые отношения1. В то же время ряд политиков, не добившихся поддержки и понимания данной группы, в ее глазах не значимы, хотя в действительности они могут обладать весьма значительным политическим весом, непонятным реципиентам этой группы, и даже быть значимыми для других групп. Эта разновидность образов «незначимых других» вызывает у массы безразличие или презрение. «Незначимый другой» оказывается на периферии поля зрения реципиентов из массы, забывается и исчезает. Многих политиков, в начале 90-х известных всей стране, сегодня не помнит большинство россиян, так как они перешли в категорию незначимых. Этот эффект быстрого восхождения и быстрого забывания в значительной степени усиливается современными СМИ.Важнейшим элементом образа «значимого другого» является архетип родителя, прежде всего отца, который и становится базовым для восприятия политика. Далеко не все политики соответствуют образу отца (или матери, если политик — женщина), однако основной тип политиков, занимающих главные государственные посты: глав государств, правительств, регионов, муниципальных образований, крупных партий, — так или иначе соотносятся с этим образом. По-видимому, в вытесненной форме это касается всех политических лидеров, так как они опираются на прообраз вождя племени, который был в то же время главным самцом или родителем. Важнейшими качествами политика как другого являются: осуществление власти по отношению к остальным (решения, приказания, санкции) и забота об остальных. В этом прежде всего и проявляется значимость политика.
Принципиально не важно, чем программируется архетип лидера-отца: биогенетически (наследственно) или с помощью культурных кодов: и в том, и в другом случае оно носит коллективный и подсознательный характер и формируется у человека в процессе общения.
Образ «другого» неизбежно порождает проблему: «свой»—«чужой», являющуюся прежде всего практической проблемой политика, который старается не быть чужим и в то же время быть не слишком «своим», банальным. «Свой» — «чужой» является одной из переменных, от которых зависит успех политика. Формула успеха в поиске поддержки лидера у потенциальных сторонников заключается в том, чтобы стать «своим» и одновременно значимым другим. Политик в принципе может быть не вполне, лишь отчасти своим или даже чужим, но при этом успешно выполнять свои лидерские функции. В таком случае он получает в восприятии статус «доброго чужого» в отличие от «злых чужих», с которыми ассоциируются политики несущие в себе образ врага.
Образ доброго чужого характерен для ряда политиков, выигрывавших выборы на должность главы региона, к которому они практически не имели серьезного отношения. В то же время непопулярные лидеры регионов в сознании избирателей выступают как «свои злые», на которых списываются проблемы.
Таким образом, мы имеем трехмерную систему, в которой можно оценивать восприятие и понимание различных политиков, опираясь на базовые, внутренне присущие сознанию людей, критерии.

read comments (0)

Следующий уровень категоризации — это оценка выраженности взятого атрибута.
Хорошо изучены субъективные тенденции при оценивании другого человека в актуальных отношениях. Это «хало-», «ко-» и «ниво-» эффекты. Это эффекты безотчетного структурирования (или стереотипизирования), прямо влияющие на основания и ход оценивания. Это так называемые индивидуальные тенденции: большая или меньшая дробность оценок (их диф-ференцированность, или аналитичность, — как проявление когнитивной сложности), завышение оценок, их занижение, усреднение, поляризация...
За субъективными тенденциями оценивания стоят, в частности, личностные и даже индивидные характеристики человека-оценщика (эксперта), точнее, их соотношение с соответствующими характеристиками оцениваемого. Так, установлено, что существенна ориентация учителя на ту или иную парадигму педагогического общения: учебно-дисциплинарную или гуманистическую. Существенно, используется ли эталон «идеального ученика», который, как правило, «списывается» учителем с себя самого. Существенна сравнительная значимость (весомость) для учителя оцениваемых проявлений (отношений), а также пол /!/ оцениваемого ребенка [16]. В другом исследовании наряду с полом ребенка названа в качестве существенного фактора функциональная асимметрия, в частности, по зрению. Причем особенности билатеральности важны в их соотношении у учителя и ученика [19]. Имея в виду, что абсолютное большинство учителей — женщины, пол ребенка здесь важен тоже не сам по себе, а в соотношении с полом взрослого.
Иллюстрации можно множить, но главное здесь для нас — то, что итоговая дисперсия отметок на три четверти бывает обусловлена именно привходящими, субъективными обстоятельствами оценивания. В этом и проявляются особенности понимания того, насколько выражена взятая характеристика. Вопрос о «правильном понимании» всегда остается открытым. Не случайно еще Л. Н. Толстой подчеркивал, что нужно избавить учителя от выполнения оценочной функции по отношению к ученику в форме выставления отметок.
Путем тренировки в использовании предложенной шкалы можно добиться высокой согласованности в том, как различные эксперты будут оценивать какое-либо человеческое проявление. Поэтому корреляции между различными оценками обычно бывают тесными. Причем, чем меньше градаций у шкалы, тем теснее корреляции. Может даже появиться мнение, будто согласованность оценок свидетельствует о «правильном» учете того, насколько выражен взятый атрибут, и, следовательно, о понимании человека.
Однако шкальная оценка как инструментально опосредствованная категоризация учитывает только уровень выраженности атрибута, причем всегда — в наличном социально-культурном контексте. Даже когда, это баллы по шкале личностного опросника, это только уровневая характеристика, привязанная к нормальному распределению. Вот пример.
Тридцатипятилетняя мать обратилась к психологу за консультацией по поводу своих затруднений в понимании семилетней дочери-второклассницы. В частности, в связи с «неожиданностями» в ее поведении. Была проведена диагностика познания друг друга матерью и дочерью [6], в частности, с использованием детского личностного опросника в адаптации А. Ю. Па-насюка.
По шкальным оценкам материнский прогноз в двух случаях из трех оказался очень близким к ответам дочери. Так, предполагавшимся ответам девочки соответствуют следующие шкальные оценки (в баллах): по закрытости («лжи») — 5, по экстраверсии — 11, по эмоциональной возбудимости — 16. Фактическим же ответам девочки соответствовали оценки: 4, 12 и 12 баллов. Как будто бы можно говорить о сравнительной «правильности» материнской оценки, когда речь вдет о личностной закрытости и об экстраверсии. Ведь разница в один балл — минимальная возможная разница. Но сами эти оценки находятся в области средних значений и наиболее вероятны для множества ответов. Поэтому здесь имеет место «стереотипная правильность», или понимание реакций дочери как «нормальных», как «средних». В то же время завышена выраженность эмоциональной возбудимости, и это обусловлено еще более высокой ее выраженностью у самой матери.
По структуре ответов предположения матери уже весьма отличаются от дочерних реакций. В целом, регрессия ожидавшихся ответов по фактическим близка к нулю: +0,02. Регрессия по шкале закрытости — +0,10; по шкале экстраверсии — +0,42; по шкале эмоциональной возбудимости — -0,13. Таким образом, лишь проявления экстраверсии у ребенка в тенденции оценивались матерью правильно, причем с устойчивостью, статистически отличающейся от случайной (F^0,95).
Вывод однозначен: суждение о правильном понимании другого человека в плане выраженности у него какого-либо атрибута является обоснованным постольку, поскольку опирается на учет структуры проявлений этого атрибута. Оценивание же этих проявлений, прямое или накоплением баллов по шкале опросника, характеризует их уровень, или социальную нормативность (приемлемость), и не более того.
Итак, здесь рассмотрены некоторые факты, иллюстрирующие понимание человека человеком. Взяты примеры категоризации на разных уровнях познания: от глобального, с выделением человека среди прочих объектов действительности, до парциального, на котором актуальны проявления того или иного человеческого атрибута. В рамках психологии познания людьми друг друга понимание человека человеком — одно из многих явлений, которые становятся объектом исследования. И любое из них может рассматриваться в разном масштабе изучения [7].
Самый общий подход, макрофеноменологический, предполагает учет места и роли взятого психического явления среди явлений иного рода: физических, биологических, социальных, — которые раскрывают природу источника психики и ее носителя, природу их соотношения и практической связи. В исследованиях этого уровня конкретизируется обусловленность образа человека у человека особенностями источника, носителя и их отношений. На этих особенностях базируются предлагаемые при таком подходе классификации явлений познания человека человеком. Во многих исследованиях данного уровня образ человека берется как ориентировочное звено практики, и на это опираются разнообразные практикумы и тренинги. Рассматривается также влияние образа на развитие участников взаимодействия, на ход и результаты совместной деятельности.
При мезофеноменологическом подходе различаются варианты психических явлений, причем без выхода за пределы их множества. В таких исследованиях дается упорядочивающее описание выделенных явлений по актуальным основаниям. Среди них: ситуативная опосредствованность психического отражения, объективная (пространственно-временная, деятельностная) и/или субъективная (за счет опыта носителя); осознанность отражения (оречевлен-ность); сравнительная выраженность его различных аспектов (когнитивного, эмотивного, конативного); выраженность рефлексивности (в философском и/или в социально-психологическом значениях); общие свойства психического образа и т. д. По каждому основанию явления соотносятся между собой и рассматриваются с точки зрения их общности, типичности на взятом их множестве, или с точки зрения их эталонное™ как представителей каких-то групп (классов).
При микрофеноменологическом подходе проводится декомпозиция отдельного явления. Выделенные компоненты (элементы или функциональные единицы) соотносятся между собой и в рамках целого — по их взаимному расположению. Варианты структурирования различаются по характеру элементов, по способу их объединения, по принципу существования, по основанию, по композиции. Самым общим является предметно-ассоциативное структурирование. Здесь в качестве элементов (они же — функциональные единицы) берутся субъективные категории [4], а в качестве способа структурирования их пространственно-временные ассоциации. Здесь принцип — устойчивость, основание — обобщенность, а композиция характеризуется распределением элементов в структуре как более или менее центральных. Устойчивые объединения субъективных категорий суть явления «имплицитной теории человека», или стереотипы. Их временная поэлементная развертка обнаруживает механизм познания человека человеком в виде движения от признаков к качествам или от качеств к признакам. Первое свидетельствует о «чтении» другого человека, второе — о «конструировании» другого из «подручных материалов» по имеющейся модели. Чаще всего проявляется смешанная тактика.
В реальных исследованиях три обозначенных здесь уровня пересекаются. Акценты в каком-то плане могут маскировать, но не исключают наличие других планов, присутствующих имплицитно. Для современного состояния психологии познания людьми друг друга оптимальной представляется индуктивная парадигма эмпирических исследований, как поисковых, так и прикладных. А это значит, что сначала проводится структурирование отдельного явления, затем типизация явлений, затем — характеристика их места и роли на практике. Обратное движение тоже может быть продуктивным, хотя оно больше подходит для теоретических исследований. Вот пример дедуктивной парадигмы в эмпирическом исследовании.
Сдвиги в актуальных характеристиках ученика после его взаимодействия с учителем суть показатели учительского влияния. Образ учителя у ученика может быть взят как обнаруживающий себя только через эти сдвиги. Здесь очевиден макрофеноменологический уровень: образ соотносится с изменениями в его носителе. Но образ зависит и от взаимодействия между его носителем и источником. И конкретизация взаимодействия позволяет определить специфику образа среди явлений того же рода, то есть выйти на мезо-феноменологический уровень исследования. А эмпирическая природа учтенных показателей и их сдвигов у ученика выводит уже на структурное описание образа, на микрофеноменологический уровень, — правда, описание здесь может быть дано только на языке «объективной» характеристики ученика.
Понимание другого человека, обнаруживает себя через категоризацию этого Другого на разных уровнях дифференцированности. Прагматика категоризации обусловлена ситуативно. Дело исследователя — выявить и соотнести общие и особенные черты, на фоне которых становится понятной и логика единичных черт, и логика всего факта сознания, проявившегося в категоризации. Свою позицию в связи с этим и попытался выразить здесь автор.

read comments (0)

Важнейший путь к пониманию Другого — это общение с ним. Процесс общения может длиться миг или годы, быть реальным или воображаемым, собеседники могут находиться рядом в пространстве и во времени или быть удаленны друг от друга на тысячи километров и лет, но в любом случае один из них передает, а другой воспринимает некоторое сообщение (информацию), или же они последовательно меняются ролями передающего и воспринимающего. Этот процесс передачи сообщения и есть то, что в самом общем смысле называют коммуникацией. Важнейшую роль в человеческом общении играет речевая коммуникация, то есть передача сообщений посредством особой системы знаков — языка, хотя передаваемый текст может включать в себя и невербальные знаки (жесты, мимика и т. д.) или даже быть полностью невербальным.
В понимании природы знаков существуют различные подходы, поэтому я считаю необходимым зафиксировать определение, которого я буду придерживаться в данной работе:
Знак — материальный объект, чувственно воспринимаемый субъектом и используемый для обозначения, представления, замещения другого объекта, называемого значением данного знака.
В качестве знака могут выступать объекты самого различного типа: предметы, явления, свойства, отношения, действия и т. п.
Знаки являются объектом изучения в различных дисциплинах: логике и лингвистике, философии и психологии, биологии и антропологии и т. д., но центральным объектом исследования они стали в особой науке о знаках — семиотике, основоположником которой считается Ч. Пирс (1839—1914), но сформировавшейся только в середине XX в.
Материальный объект может выступать в качестве знака, становясь тем самым материально-идеальным образованием, только в особом процессе или знаковой ситуации (семиозисе), включающем в себя сам знак, его смысл и значение, а также субъекта, использующего данный знак. В графической форме семиозис обычно задается как треугольник, три вершины которого представляют собой соответственно: «знак — значение — интерпретатор» или «знак — смысл — значение». Все четыре составляющих семиозиса могут быть заданы в тетраэдре, каждая грань которого, являясь треугольником, выражает свой аспект семиозиса1.
Все знаки, используемые людьми, можно поделить на языковые и неязыковые. В процессе познания особо важную роль играют знаки, организованные в язык. Особенностью языковых знаков является то, что они входят в систему знаков и функционируют как знаки только в ней, в соответствии с имеющимися в ней правилами — как явными, так и неявными.
Образование сложной системы знаков приводит к появлению в ней особого типа знаков, которые ничего не обозначают вне данной системы, а служат для указания на отношения между самими знаками внутри системы, выполняя тем самым роль особых функторов, организующих знаки в упорядоченные последовательности (например, скобки, запятые и т. п.). Такого рода знаки в логике получили название синкатегорематических. Отсюда — фундаментальное деление всех знаков на категорематические (значащие в подлинном смысле слова) и на синкатегорематические, которые скорее можно назвать указывающими на что-то. Говоря ниже о знаках, я в основном буду иметь в виду категорематические знаки.
Исторически естественный язык возник в форме устной речи, (в период палеолита); в эпоху древних цивилизаций на основе пиктографии возникает письмо, являющееся как бы «переводом» звуковой формы языка (воспринимаемую акустически) в графическую (воспринимаемую визуально). В ряде цивилизаций возникли системы знаков, которые можно охарактеризовать как языки, в которых материальная природа знаков иная. Во-первых,это могут быть акустические, но не словесные знаки («язык барабанов», «язык свиста» и т. п.). Во-вторых, это могут быть вообще не акустические знаки, например, жесты и позы (скажем, в «языке рук» и в «языке танца»). В других случаях роль знака могут выполнять предметы определенного качества и в определенной позиции (в «языке мушек» мушка на кончике носа — знак ревности, в «языке вееров» сложенный веер — знак отказа и т. п.). В XIX—XX вв. был специально разработан особый язык для глухонемых, не способных воспринимать устную речь (язык жестов, воспринимаемый визуально) и язык для слепо-глухонемых-немых (воспринимаемый тактильно). Таким образом, материальная природа объектов, используемых в качестве знака, оказывается не принципиальной для когнитивных процессов и функционирования языка, а детерминируется в основном удобством или доступностью продуцирования и восприятия знаков. Но все эти языки можно рассматривать как «перевод» естественного языка из одной знаковой формы в другую.
Принципиальное отличие знаков от любых других объектов состоит в том, что знак всегда есть «двусторонняя» (по крайней мере) сущность: являясь материальным объектом, знак используется для обозначения (референции или указания) на другой объект — свое значение.
Под значением в семиотике понимается объект, который обозначается, замещается, репрезентируется знаком; отношение между двумя объектами, выступающими соответственно в роли знака и значения в процессе семи-озиса, и называется отношением обозначения. То, каким образом устанавливается отношение обозначения и, в первую очередь — референции, связано с типом и природой знаков.
С категорематическими знаками в семиотике обычно связывается несколько видов значения: предметное, смысловое и экспрессивное. При анализе сакральных текстов и сакральной коммуникации приходится говорить еще и о магическом значении знаков (но здесь мы его касаться не будем, см. об этом [1]). Из всех видов значения основное внимание в логике, лингвистике и семиотике обычно уделяется предметному значению.

read comments (0)

Долгая традиция торговли с азиатскими странами наложила на российских купцов столь глубокий отпечаток, что его потом долго не могли стереть завязавшиеся впоследствии отношения с Западом [17. С. 269]. Восточная ориентация русского купечества отражалась в период Московского государства на его внешнем виде. Облаченные в роскошные кафтаны из заморской парчи, в высокие, отороченные мехом шапки и остроносые сапожки, «гости» внешне напоминали богатых персов. А их жены предпочитали румяна экзотических красных тонов.
Но к середине XIX в. наряд московского купца изменился. В.Г. Белинский так описывал его. Девять десятых купцов, — писал он, — «носят православную, от предков завещанную бороду, длиннополый сюртук синего сукна и ботфорты с кисточкою, скрывающие в себе оконечности плисовых или суконных брюк; одна десятая позволяет себе брить бороду и по одежде, по образу жизни, вообще во внешности походит на разночинцев и даже дворян средней руки» [ 1. С. 27]. «Парадный» же вид московской купчихи он характеризовал так: «...разбеленная, разрумяненная, обремененная жемчугами, иногда с платком на голове и с косичками от висков, йо чаще в шляпке с перьями (прекрасный пол даже и в купечестве далеко обогнал мужчин на пути европеизма)» [1. С. 26].
Петербургское купечество в одежде также придерживалось обычаев старины, но и оно менялось, следуя духу времени. Купцы старшего поколения, как и в Москве, носили окладистую бороду и длиннополый русский кафтан. Их жены повязывали голову платком и поверх немецкого платья надевали салоп и телогрейку. Но уже их дочери шили наряды по последней парижской моде, дополняя их по праздникам богатыми и часто неуместными украшениями — жемчугами, бриллиантами, цветами, страусовыми перьями. Сыновья старались выглядеть франтами, перенимая светский лоск. Пожилые, придя в гости, крестились на иконы, а после кланялись обществу. Молодежь — жала руки, обменивалась поцелуями и лепетала по-французски [4. С. 54].
В купеческой субкультуре, вполне естественно, были свои особенные моды и стили. Купчихи, например, некогда красили зубы в черный цвет, что считалось идеалом красоты. В радищевском «Путешествии из Петербурга в Москву» портрет жены купца выглядит следующим образом: «Прасковья Денисовна, его новобрачная супруга, бела и румяна. Зубы — как уголь. Брови в нитку, чернее сажи» [15. С. 160].
Интересна и характеристика купеческой молодежи начала века: «Молодежь, — писала кн. Тенишева, — та очень забавна, она вся обязательно с бритыми лицами, одета по строгим правилам последней английской моды, но почему-то кажется скорее смешной и напоминает какой-то маскарад. Несмотря на желание что-то из себя изображать, эти молодые люди ни по воспитанию, ни по манерам или разговору не дают ни на секунду иллюзии, что вы находитесь-в культурном обществе. Наоборот, перед вами только прилизанные, прифрантившиеся приказчики с развязными гостинодворскими манерами...» [25. С. 263].
Как и всякая сложившаяся субкультура, купечество создало свой особый язык или, точнее, жаргон. «Как ни старается купец говорить по-русски, — писал историк, — ничего не выходит. От своих отбился, к чужим не пристал. Сложилась своя особая речь, свои манеры и вид. Любое слово — и чем чуднее, тем лучше — ставится так, чтобы выразить свое отношение к людям, к посторонним» [7. С. 81].
Анализ показывает, что речь столичного купца была во многом близка к воровскому жаргону. Даже значения слов были те же: «жулик» — ученик, который действует под руководством опытного «маза» — учителя. «Мазурик», следовательно, рангом выше, и все он делает лучше. Поэтому и купец обижался, когда его называли жуликом, зато в его лексиконе часто встречались слова «мазурить», «на мази» и «мазик». В 60-х годах XIX века выгодный жених на Апраксином дворе назывался «мазиком»; имелось в виду, что он имеет «галантерейные» манеры, усики и капитал.
Очень многим купцам — выходцам с Северо-Запада России — был свойствен характерный псковский говор: «он был вставши» (а то и встамши, как говорят южнее Пскова), «по лестнице бегамши» и пр.
Отмечалось и особое пристрастие купца к грубым словам. И это, несмотря на то, что он мечтал сравняться с образованными людьми и жадно впитывал французскую речь, хотя и невпопад: «Надену новый галстук, перчатки, припущу в голову помады, выйдет полный шарман-с...». Когда Савва Морозов сердился, он всегда говорил по-купечески «словоерсами»:
«Это кделу-с не относится. Вы отклоняетесь оттемы-с» [5. С. 155].
Экспрессивность купеческой речи повышалась от обилия сочетаний грубых глаголов и существительных: «Народищу здесь напихалось!», «Винища обтрескался»! Существительные использовались обычно как грубоватые синонимы к литературным: «морда, рожа, харя» вместо «лицо». Синтаксис был прост, краткое предложение обычно заканчивалось глаголом или прилагательным, употребленным в составе сказуемого: «Рожа у него сурьезная» [7. С. 81].
Еще осторожно, но настойчиво, начиная с 1862 г., пробивались в литературный текст купеческие выражения: «А завтра литки с тебя» (поставить выпивку); «с меня вдвое слупили» (с меня вдвое взяли). Лексикон купца не был богатым: купил, перепродал, продал, запродал, обработал. Но не был чужд купцу и высокий стиль. По наблюдениям И. И. Панаева, купец любил порассуждать о литературе и политике,о высоком и прекрасном, о суете и ничтожности жизни [7. С. 79—80].
Субкультурный образ жизни купечества не был полностью единообразным. В его среде условно можно выделить три различных образа жизни. Первым и наиболее распространенным типом был патриархальный, консервативный быт, который был особенно суровым в старообрядческих семьях.
Большинство московских купеческих кланов принадлежали к старообрядчеству [5. С. 8]. Они вышли главным образом из крестьянства, крепко соблюдавшего веками складывающиеся нравственные ценности и национальные традиции. Такие купцы передавали их по наследству своим детям.
Купеческая семья жила более или менее замкнуто, окруженная своими друзьями и приближенными. Практически вся жизнь протекала в узком домашнем кругу, и, как правило, никто из купцов не хотел, чтобы о нем судили посторонние.
Дети их, часто уже женатые и семейные, жили вместе с родителями и не смели даже думать ни о каких публичных удовольствиях. В 9-м часу вечера ворота купеческих домов запирались, и не было выхода никому. Жизнь была вполне замкнута, даже родные собирались друг у друга только по случаю домашних праздников: именин, крестин, свадеб, похорон и поминок, приходских праздников и больших годовых [16. С. 187]. «Делом» в семье занимались только мужчины. Даже в середине XIX века купчихи никогда не работали в лавках своих супругов. Это было одним из проявлений того патриархального уклада, который некогда характеризовал образ жизни практически всех слоев русского общества.
Нов 40-х и 50-х гг. патриархальные порядки в купечестве, со смертью стариков — собирателей капиталов, стали исчезать. Дети и внуки пожелали отведать наконец плодов цивилизации. Даже приказчики, которые ранее не смели показаться ни в каком публичном месте из боязни встретиться с хозяевами, раскрепостились в такой степени, что организовали собственный клуб [16].
Второй тип образа жизни существенно отличался от первого. Он сложился тогда, когда стали появляться семьи совсем другого склада — довольно культурные, во всем напоминавшие семьи интеллигентов из среднего класса. Вот, к примеру, уклад жизни одной из них, живших в Москве.
Все члены семьи были очень заняты. Вставали рано, хотя и в разное время, а затем уходили по своим делам. Глава семьи любил читать вслух книги исторического содержания, вроде «Старой Москвы». Около семи часов вечера вся семья собиралась за обеденным столом. За обедом всегда присутствовал кто-либо из близких семье — подруги сестер и некоторые из родственниц. Всегда ожидали главу семьи, который приезжал «из амбара», но этим контакты с купеческими делами и ограничивались.
Обед был обильным, но вина почти не подавали, а тем более — крепких напитков. За обедом говорили большей частью о театре. «Все были, как это часто бывало в Москве, страстными театралами. Говорили о музыке и о литературе. О политике — сравнительно меньше». После обеда расходились. Кто-нибудь отправлялся в театр [2. С. 187—189].
Третий тип образа жизни сформировала когорта лихих кутил, прожигающих жизнь, проматывающих состояния за границей в окружении нахлебников и любовниц, иногда меценатствующих от скуки или ради наград и званий. Таким же был, к примеру, младший брат С. И. Щукина — Иван Иванович, который вел привольную холостяцкую жизнь. Путешествовал по миру, не считая расходов, осыпал деньгами часто меняющихся любовниц [5. С. 34].
Михаил Хлудов — сын известного собирателя библиотеки древних рукописей и книг — прославился знаменитыми пирами в своем Хлудовском тупике. Он появлялся на них всегда в разных костюмах: то в кавказском, то в бухарском, то римским полуголым гладиатором с тигровой шкурой на спине. Однажды он весь выкрасился черной краской и явился на пир негром. И всегда при нем находилась ручная тигрица [3. С. 85, 87].
В подмосковном Петровском парке за два года была возведена вилла Николая Рябушинского «Черный лебедь», где собиралась богема и устраивались «афинские ночи с голыми актрисами». Дорожки здесь были обрамлены рядами высаженных в грунт пальм, а клумба перед террасой засажена орхидеями и другими тропическими растениями. В саду сидел леопард, бил фонтан, гуляли павлины и фазаны [5. С. 200]. Подобная роскошь, шик и кутежи богатых купцов со временем становились привычным элементом образа жизни представителей этой субкультуры.
Но такая полностью разгульная жизнь была характерна лишь для определенной и не очень большой группы купечества. Новые поколения купечества, стремясь преодолеть свою маргинальность, пытались приблизиться к дворянству, осваивая его способы проведения досуга.
Так, например, важным элементом образа жизни московского купца был собственный «выезд»: дорогие кареты и коляски, превосходные лошади, блистающие самой дорогой сбруей. На запятках обычно стоял «сиделец» в длиннополом сюртуке, в рыжих сапогах с кисточками, пуховой шляпе и в зеленых перчатках [1. С. 26].
Кроме того, из дворянских привычек купечество усвоило карточные игры, где ставки были чрезвычайно высоки [5. С. 96; 256].
У дворянства московские купцы переняли и традицию балов, которые давались в те годы в Москве чуть ли не ежедневно в течение сезона.
Подражая дворянству, приобщалось купечество и к театру. П. Вистенгоф в своих «Очерках московской жизни» (1842) писал: «Осенью и зимой купец в воскресенье и бенефисы везет свое семейство в театр и берет, смотря по состоянию, бельэтаж или другие ложи высшего разряда. При выборе пьес он заботится, чтобы это была какая-нибудь ужасная пользительная трагедия или какая-нибудь штука, только понятная и разговорная, в коей можно было бы видеть руководство к различным курьезным чувствиям» [9. С. 265; 23. С. 107].
Особенности купеческого образа жизни обусловливали и отношение купечества к жилищу. Откупая у аристократии их дома, купцы в собственных глазах становились значительнее, приближались по статусу к высшему сословию. «Сколько старинных вельможеских домов перешло теперь в собственность купечества! — писал В. Г. Белинский. — И вообще эти огромные здания, памятники уже отживших свой век нравов и обычаев, почти все без исключения ...поступили в собственность богатого купечества» [1. С. 26]. В свою очередь кн. Тенишева отмечала, что та часть московского купечества, с которой она столкнулась, «живет очень богато, в больших хоромах, даже дворцах живет, по-видимому, больше напоказ — колонны на фасаде, колонны в парадных комнатах, а в общем всюду холодно, чинно и неуютно... В их гостиных царствует одно тщеславие и бездушие. Вы видите там дорогие предметы, чинно расставленную мебель и безделушки, ценные обивки и ковры, а в спальнях — простые металлические кровати, рыночную мебель, криво задернутые и смятые занавески...» [25. С. 264].
Общеизвестна язвительная филиппика Достоевского, вскрывающая жадность и прижимистость купца, требующего вывести на фасаде доходного дома дожевское окно: поскольку он «ничуть не хуже ихнего голоштанного дожа», но обязательно в пять этажей: «поскольку терять капитала он тоже не намерен» [11. С. 60].

read comments (0)

Если поначалу (W. Little, 1862) умственная отсталость считалась чуть ли не основным признаком детей с детским церебральным параличом (ДЦП), то к настоящему времени выработалась следующая позиция исследователей (W. Phelps,l948, К. Bobath,l958, G. Tardieu, 1967 и др.): у большинства детей интеллект близок к нормальному, но отличается некоторыми особенностями. Эти особенности называются по-разному: минимальная мозговая дисфункция, переходящие интеллектуальные нарушения органического генеза, пограничная интеллектуальная недостаточность. Наиболее употребляемый в отечественной дефектологии и психиатрии и рекомендованный Всемирной Организацией Здравоохранения термин — задержка психического развития (ЗПР): различные по этиопатогенезу состояния легкой интеллектуальной недостаточности, которые занимают промежуточное положение между интеллектуальной нормой и недоразвитием познавательной деятельности по типу олигофрении. По данным ВОЗ, пределы ЗПР составляют по IQ (интеллектуальному коэффициенту) 70—85. До 75 % интеллектуальных расстройств при ДЦП приходятся на ЗПР как обратимое состояние интеллекта [12].
Основные причины ЗПР при ДЦП органической природы: параличи, парезы, гиперкинезы, аномалии зрения, тугоухость, дизартрия приводят к недоразвитию двигательно-кинестетического анализатора, нарушениям пространственного гнозиса и праксиса, трудностям в обучении письму и устной речи.
В то же время нормальному развитию познавательных способностей препятствует психоорганический синдром в виде астенических состояний, вегетативных, эмоциональных нарушений, инертности нервных процессов.
Наиболее характерны задержки психического развития с точки зрения динамики различных видов мышления [15]. Так, в норме интенсивный переход от наглядно-действенного мышления к доминированию наглядно-образного заканчивается в дошкольном возрасте (при ЗПР — в младшем школьном возрасте), а от наглядно-образного к словесно-логическому в среднем школьном возрасте (при ЗПР в этом возрасте высшей формой мышления является конкретно-понятийное, образно-схематическое).
Не найдя в литературных источниках данных об особенностях интеллекта больных ДЦП в поздней резидуальной стадии болезни (в постподростковом возрасте), в МИИ разработали программу и провели исследования студентов, больных ДЦП (120 человек), сравнивая тестовые результаты среди младших и старших курсов обучения (метод «поперечных срезов»). Исследования проводились двумя классами интеллектуальных тестов.
Первый класс тестов «высших интеллектуальных функций» представлял традицию А. Бине («Краткий отборочный тест») по измерению коэффициента умственного развития IQ. Второй класс — простейшие тесты быстродействия (традиция Ф. Галътона) — методика «Экспедиция», разработанная в научно-исследовательском институте авиационной и космической медицины. Комплекс тестов, собранный в игровой компьютерной оболочке методики «Экспедиция», позволяет оценить следующие показатели интеллекта: память (на цифры, слова, геометрические фигуры); внимание (переключаемость, концентрация, распределение); умственную работоспособность (сохранность эффективной деятельности в течение двух часов), помехоустойчивость (стресстоле-рантность), счетные способности (числовое кодирование), образно-схематическое мышление (образное кодирование), словесно-логическое (вербально-понятийное) мышление (словесное кодирование).
Краткий отборочный тест, сокращенно КОТ [5], относится к категории тестов общих умственных способностей (IQ). Тесты IQ свидетельствуют об общем уровне интеллектуального развития индивида.
Если КОТ представляет собой метод оценки быстродействия интеллекта на уровне понятийной системы мышления (вербальное, словесно-логическое), то методика «Экспедиция» характеризует быстродействие прежде всего «биологического» интеллекта [2]. Учет биологических особенностей интеллекта, связанных с высшими отделами головного мозга и являющихся нейрофизиологической, биохимической основой познавательной деятельности, особенно подчеркивает Г. Айзенк [1].
Ч. Спирмен считал, что в основе любой интеллектуальной деятельности лежит «общая умственная энергия», или генеральный G-фактор [З]. С. В. Алешин приходит к выводу, что G-фактор — системная характеристика взаимодействия биологического интеллекта и понятийной системы [2]. Для пояснения сути взаимодействия удобно использовать модель Р. Кэттела, который ввел понятия «свободного» (задатки) и «связанного» (знания, навыки) интеллекта, показав, что свободный интеллект по сравнению со связанным существенно сильнее страдает от дефекта и возрастной инволюции мозга [20].
«Свободный» интеллект («биологический») определяется развитием ассоциативных зон коры больших полушарий, коррелирует с выполнением перцептивных задач, задач быстродействия и независим от культуры, определяя условия накопления знаний. «Связанный» интеллект («понятийная система») обусловлен совокупностью знаний и навыков, коррелирует с решением вербальных задач и выражает меру овладения индивидом окружающей его социальной (культурной) среды.
Результаты тестирования не сопоставлялись с успеваемостью студентов, поскольку хорошо известно, что успеваемость — результат более сложной факторной структуры (мотивация, характер), чем интеллект. Между успеваемостью и тестами интеллекта обнаружена низкая корреляция показателей [14].
Основными итогами проведенных исследований явились;
• Типичные особенности интеллектуального развития большинства студентов с диагнозом ДЦП определяются сочетанием слаборазвитых функций (арифметический счет) и функций хорошо развитых (образно-схематическое мышление), имеющих устойчивый характер, не изменяющийся в процессе обучения в вузе.
• Тестируемый уровень интеллекта молодых людей с ДЦП, отражающий общее умственное развитие, способность к абстрактному понятийному мышлению, в процессе обучения в вузе возрастает у большинства студентов от низких к средним показателям, от средних — к высоким.
• Интеллектуальные возможности студентов, больных ДЦП, не зависят от формы болезни (спастическая диплегия, гемипаретическая и гиперкинетическая формы), а также тяжести ее течения (группы инвалидности).
Определенной неожиданностью для нас стали высокие тестовые показатели образно-схематического мышления большинства испытуемых, поскольку невербальный интеллект до сих пор считался «ахиллесовой пятой» интеллектуальных возможностей лиц с ДЦП. Выявленная в тесте «Образное кодирование» способность воспроизводить в представлении фигуры по их фрагменту основана на «реинтеграции» (в отличие от «реконструкции» как психическом процессе, связанном с мотивацией ожидания) — реинтеграции целостного образа по зрительной памяти [4].
Восприятие образа, по Н. А. Бернштейну, - это уровень синергии «С». Ведущая афферентация этого уровня — синтетическое «пространственное поле», интегрируемое в сенсорных зонах коры головного мозга. На этом уровне, по мнению Н. А. Бернштейна, пространственное поле полностью освобождается от связей(сенсорных зависимостей) с собственным телом и становится полностью соотнесенным внешнему миру, диктующему координаты целевого произвольного перемещения тела в пространстве. Однако при ДЦП в связи с искажением восприятия пространства и двигательными нарушениями вероятны задержки развития уровня «С». Правило Л. С. Выготского о том, что при расстройствах развития, вызванных церебральным дефектом, больше страдает в функциональном отношении высший по отношению к пораженному участку центр, касается именно уровня «С».
Только на уровне «Е», где происходит окончательная «развязка» мысленных операций, идеомоторных актов с телесными, предметными и пространственными подкреплениями, возможна компенсация дефектов восприятия образа. Именно этот уровень наиболее интенсивно развивается в социальном обучении (компенсация биологического дефекта развития «от социума к индивиду», по Л. С. Выготскому),
Уровень «Е» начинает интенсивно развиваться в старшем дошкольном возрасте с образно-схематического мышления (рисунок, письмо), которое представляет собой высшую форму более раннего наглядно-образного мышления и оперирует обобщенными и схематизированными образами [11]. Образно-схематическое мышление является промежуточным звеном развития интеллекта от наглядно-образного к абстрактному мышлению [8].
В исследованиях И. Я. Каплуновича [13] изучались психологические механизмы генезиса особенностей процессов создания образов и ориентации в пространстве посредством дифференциации и интеграции подструктур пространственного мышления, которых выделено пять.
В онтогенезе с 3 до 15 лет идет дифференциация пространственного мышления от первой подструктуры к последней (алгебраической), что практически выражается в быстром установлении соответствия между похожими предметами, сходными изображениями, предметами и их изображениями, выполненными в различных проекциях и ракурсах. Показано, что у каждого человека вырабатывается наиболее ярко выраженная ведущая подструктура, которая единственно устойчива и индивидуальна, вокруг которой интегрируются остальные (более-менее успешно). Исключение составляют лица с высокоразвитым математическим интеллектом, у которых практически не удается выделить ведущую подструктуру. Е. Н. Соколов подтвердил гипотезу об иерархическом строении нейронных структур, лежащих в основе формирования целостного образа [19].
Таким образом, определим ведущую подструктуру образно-схематического мышления большинства студентов-инвалидов по ДЦП как «алгебраическую», которая на более высоком уровне развития мышления компенсирует функциональные недостатки низших подструктур (особенно «метрической»).
Гибкие звенья функционирования коры головного мозга позволяют компенсировать дефекты подкорковых образований в развитии интеллекта при ДЦП. Образное представление как «гибкое» психическое звено при ДЦП является тем переходным «мостиком», который в процессе обучения перекидывается от невербальной системы мозга к вербально-понятийной системе — и наоборот.
Следовательно, нет абсолютно не преодолимых биологических условий задержки умственного развития при ДЦП. Проблема упирается в недостаток ближайшей социальной среды развития, по Л. С. Выготскому. Общение и обучение в вузе студентов-инвалидов по ДЦП как раз и является такого рода средой, стимулирующей рост интеллекта.

read comments (0)

После окончания средней школы (среднего учебного заведения) перед молодым человеком, в том числе и перед инвалидом, встает вопрос о дальнейшем профессиональном образовании. Так, инвалид-выпускник среднего учебного заведения должен:
• определить, какие виды профессиональной деятельности будут для него наиболее приемлемыми с точки зрения состояния его здоровья, получения удовлетворения от предстоящей деятельности, материального достатка и т.д.;
• осознать общественную и личную значимость выбора профессии, иметь достаточно полное и точное представление о доступных для него видах профессиональной деятельности и возможных путях профессионального образования.
Существенную помощь в этом инвалидам могут оказать службы занятости. Специалисты этих служб готовы провести собеседование и тестирование инвалидов, на основе которых последние могут получить более полное представление о своих способностях и профессиональных наклонностях. Службы занятости в доступной форме помогут:
• решить проблемы профессионального самоопределения, а также составить личный профессиональный план;
• ознакомиться с требованиями, предъявляемыми выбранной инвалидом профессией к его личности;
• разъяснить действующее законодательство в области образования, труда и занятости;
• получить психологическую поддержку.
Итак, выбор профессии — очень ответственная жизненная процедура. Бесплатное высшее образование, предоставляемое для инвалидов в МИИ, должно компенсироваться осознанным выбором со стороны инвалида будущей специальности, достойной учебой в вузе и в дальнейшем эффективным трудом в рамках выбранной профессии.
Рассмотрим, как же выбирали свою будущую профессию студенты-инвалиды. Анализируя ответы всей совокупности студентов 2-х,3-х и 5-х курсов, можно констатировать, что основная масса студентов или осознанно выбирала свою профессию (имели представление, много интересовались; 27 %), или имела некоторое начальное представление о выбранной профессии (64 %). Ничего не знала до поступления в МИИ о своей будущей профессии существенно меньшая доля студентов (9 %).
Так как анализу подвергались ответы студентов, обучающихся на различных курсах (то есть бывшие абитуриенты, поступившие в институт в 1993 г., — 5-й курс, в 1995 г. — 3-й курс и в 1997 г. — 2-й курс), то имелась возможность проследить изменения, происходящие в сознании абитуриентов за отмеченные годы. Среди абитуриентов 1997 г. доля, имевших представление о выбираемой профессии и много интересовавшихся ее сутью (53 %), была существенно выше аналогичной доли абитуриентов 1995 г. (18 %) и 1993 г. (11 %). В результате можно утверждать, что в последнее время наблюдается тенденция более осознанного отношения инвалидов-выпускников средних учебных заведений к выбору своей будущей деятельности. Можно считать, что к этому их подталкивают современные условия сложившихся рыночных отношений во всех сферах деятельности общества и жесткая конкуренция на рынке труда при реализации своих возможностей.
Мотивы выбора вуза рассматривались по 15 выбранным вариантам ответов, включая наличие осознанного представления о профессии (1) или некоторого начального представления о ней (2), бесплатность обучения (4), послабления в учебе в МИИ (5), получение знаний и расширение кругозора (6), расширение возможностей на рынке труда и возможность сделать карьеру (7), возможность продолжить образование (8), следование советам родственников, знакомых (9), учителей (10), преимущество перед средним образованием (11), ограничения по здоровью (12), общение со сверстниками (13), возможность принести пользу людям (14), другие возможности (15).
Для облегчения анализа результатов ответов по данному вопросу были выделены 3 блока мотивов выбора вуза:
1) интерес к профессии и открывающиеся возможности после овладения ею (1,2, 6, 7, 8, 14);
2) прагматичность выбора вуза (3, 4, 5, 11, 12, 13);
3) мотивы, отражающие связь поколений (9, 10).
Прежде всего представляется целесообразным определить суммарный процент ответов студентов по отмеченным блокам. Так, на первый блок мотивов пришлось 51,1 % ответов, на второй блок — 44,1 % ответов, на третий блок — 4,7 % ответов. Если объединить проценты ответов первого и третьего блоков и считать, что эти мотивы можно отнести к интеллектуальным, духовным мотивам, то объединенный блок набирает уже 55,8 % ответов и существенно превосходит по проценту ответов блок прагматичных мотивов выбора вуза (на 11,7 %). Следовательно, при выборе вуза у инвалидов преобладали интеллектуальные, духовные мотивы над материальными, прагматичными.
В первом блоке наиболее значимыми мотивами выбора вуза являлись: интерес к профессии (13,3 % ответов), желание получить хорошую профессиональную подготовку (13,6 % ответов), получить знания и расширить кругозор (10,9 % ответов), расширить возможности на рынке труда, в том числе и в части карьеры (4,8 % ответов), открывающиеся возможности в части продолжения образования (3,4 % ответ), а также мотив — принесения максимальной пользы людям (4,1 % ответов). Другими словами, студенты МИИ поступали в институт в основном, чтобы не останавливаться в своем интеллектуальном развитии, приобретать новые знания, найти более достойное место в обществе.
Если бы опрашиваемые отдали равное предпочтение всем вариантам ответов, то при 15 возможных мотивах выбора вуза каждый из них получил бы 6,7 % ответов. Как видим, интерес к профессии превышает этот процент ответов в 2,1 раза, желание получить хорошую профессиональную подготовку — в 2 раза, получение знаний и расширение кругозора — в 1,6 раза. Остальные мотивы в рассматриваемом блоке набрали процент ответов меньший, чем 6,7 %.
Среди мотивов, сгруппированных во втором блоке, также можно выделить мотивы, набравшие процент ответов, больший 6,7 %. К ним относятся мотив выбора вуза по состоянию здоровья — 12,2 % ответов; получение диплома о высшем образовании — 10,9 % ответов; получение знаний и расширение кругозора — 10,9 % ответов. Остальные мотивы, включая легкость поступления и учения в МИИ, преимущество высшего образования по отношению к среднему, а также мотив поступления в вуз ради общения со сверстниками набрали процент ответов в пределах от 2 % до 4,1 % ответов.
Мотивы, вошедшие в 3-й блок и отражающие связь поколений, оказались малопрестижными. Так, мотив, состоящий в следовании советам родителей, родственников, знакомых, набрал 3,4 % ответов, а в следовании советам учителей — еще меньше — 1,4 % ответов. Приведенные данные говорят о том, что наблюдающееся в нашем обществе обесценение опыта предшествующих поколений не обошло и студентов МИИ. Нарушилась преемственность и снизилась значимость основных ценностей, передаваемых от поколения к поколению. Молодые люди, в том числе и инвалиды, пытаются найти самостоятельно, без помощи родителей, родственников и учителей свое место в жизни. В современных условиях, когда общественные связи между людьми сильно усложнились в результате изменения социального состава общества, острее проявилась необходимость уживаться людям с различными ценностными ориентациями и взглядами на жизнь. Этому должно, может и реально способствует образование, которое обеспечивает более глубокое понимание и знание явлений, происходящих в жизни, и поэтому помогает объединять людей с различными «ценностными» ориентациями. Последнее же способствует снижению «ценностных» конфликтов. Образование является также ключевым моментом интеграции инвалидов в современное общество.
Отношение студентов к будущей работе оценивалось путем анализа ответов на вопрос, развернуто раскрывающий понятие «хорошая работа». Студентам-инвалидам было предложено 24 высказывания, касающихся их будущей работы, и надо было указать, соответствуют (полностью или частично) или не соответствуют эти высказывания их личному мнению. Подобная форма вопроса позволяет определить богатство (количество и разнообразие мотивов) и тип мотивации (то есть обобщенную ориентацию по содержанию). Были выделены следующие типы (блоки) мотивации:
1. Ориентация на содержательность, самостоятельность, общественную значимость работы, включающая работу по специальности (1), занятие интересным делом (3), самостоятельность работы (4), полезность работы для общества (5), использование приобретенных знаний (17), возможность влияния работы на общественные процессы (18), осязаемость результатов работы (21), результаты, пользующиеся спросом (22).
2. Ориентация на удовлетворение материальных потребностей, социальные гарантии, стабильность статуса, в том числе работа, обеспечивающая материальные потребности (2) и высокие личные доходы (И), социальные гарантии (12), разнообразные льготы (13), стабильность статуса (14).
3. Ориентация на условия труда, в том числе работа, позволяющая оставлять время и силы, чтобы пользоваться жизнью (6), без напряжения решать поставленные задачи (7), работа с большой напряженностью труда (8), с неравномерными нагрузками (9), с риском в условиях конкуренции (10).
4. Ориентация на общение с людьми, включая работу с возможностью приятного общения с людьми (15), с возможностью установления связей с влиятельными людьми (16), приобретением жизненного опыта (19), с возможностью заслужить уважение окружающих (24).
Анализ ответов всей совокупности студентов 2-х, 3-х, и 5-х курсов показал, что полностью согласны с высказываниями относительно понятия «хорошая работа» по первому блоку наибольшее количество студентов (45 % ответов); существенно меньшая часть студентов полностью согласна с подобными высказываниями по второму блоку (26 % ответов, то есть в 1,7 меньше ответов, чем по первому блоку), а также по третьему (13 % ответов) и четвертому (17 % ответов) блокам. Подобная же картина наблюдается и при анализе ответов студентов на эти же высказывания, но при частичном согласии с ними. Также наибольшее число ответов пришлось на первый блок (42 %) и примерно в два раза меньше число ответов — на второй (19 %), третий (21 %) и четвертый (18 %) блоки. В свою очередь наибольшее число отрицательных ответов студентов набрали третий (47 %) и первый (31 %) блоки, а наименьшее — второй (8 %) и четвертый (14 %). В результате можно утверждать, что наиболее престижным блоком мотивов является первый блок, отражающий интеллектуальную направленность и общественную значимость мнений студентов относительно будущей работы. В свою очередь второй блок, включающий прагматичные и материальные аспекты будущей деятельности, сместился на второе место. Следовательно, так же, как и при анализе мотивов выбора вуза, в данном случае духовные и интеллектуальные начала вытесняют на второй план материальные и прагматичные начала. Это преимущество будет еще более усилено, если объединить ответы студентов в рамках первого и четвертого блоков. Это объединение не противоречит сути проводимого анализа, так как ориентация будущей работы на общение с людьми, во всяком случае, не противоречит ориентации работы на содержательность и общественную значимость. В результате объединенный блок будет притягивать уже 62 % ответов, полностью соответствующих, и 60 % ответов, частично соответствующих мнениям студентов относительно высказываний, входящих во все рассматриваемые блоки.

read comments (0)

Использование понятия «образ права» позволяет развести в правосознании уровень знаний о праве и подлинного эмоционально-смыслового отношения к нему, которое непосредственно влияет на регуляцию поведение субъекта. Фактически именно изучение образа права дает возможность составить четкую картину индивидуального правосознания, основанную на глубинных структурах субъективного опыта, позволяет провести более тонкую грань между правосознанием преступников и законопослушных граждан. Данные о том, каким образом важнейшие правовые объекты наполняются для преступника смысловой значимостью, имеют актуальность для понимания внутренних механизмов преступного поведения. Это важно для разработки мер предупреждения преступности и способов воздействия на нее. Реконструируя образ права, можно получить сведения о реальном, устойчивом отношении субъекта к правовой действительности и динамике этого отношения. В силу того, что образ права различных категорий населения может выступать как призма, усиливающая или уменьшающая влияние правовых норм, сведения о его особенностях значимы в связи с повышением эффективности принимаемых правовых актов. Знание о том, какой смысл имеют для представителя той или иной социальной группы отдельные правовые объекты, позволяет проводить более целенаправленные и точные правовоспитательные мероприятия. Данные об особенностях образа права преступников дает возможность не только более четко выявить дефекты и деформации их правосознания, но и дополнить существующие теоретические схемы причин и механизмов преступного поведения путем выделения внутренних смысловых координат, которые могут оказывать влияние на выбор противоправного поведения. Выявление деформаций образа права осужденных делает возможным реальную психологическую коррекцию их направленности и ориентации в условиях исправительных учреждений, так как эффективное воздействие на сознание осужденных невозможно без знания смысловых структур субъективного опыта, внутренних особенностей их мировосприятия, способов понимания окружающей реальности.
Мы провели изучение особенностей образа права насильственных и корыстных преступников (всего 112 человек), содержащихся в исправительных учреждениях общего и строгого режима Магаданской области, в сравнении с контрольной группой законопослушных граждан, уравненных с преступниками по возрастному, профессиональному и интеллектуальным критериям. Для исследования особенностей образа права мы использовали методы экспериментальной психосемантики. Именно через построение субъективных семантических пространств можно получить доступ к личностно-смысловым основаниям, по которым субъекты не только познают мир, но и строят его дифференцированную оценочную модель. Субъективное семантическое пространство, построенное вследствие математической и топологической реконструкции систем значений, можно считать модельным представлением категориальной структуры сознания, или, что будет точнее — структур субъективного опыта [13]. Поэтому, если использовать термин А. Г. Шмелева, семантическое пространство всегда является «личностным», в том отношении, что оно отражает прошлый опыт индивида, актуальные мотивы его деятельности, реальную жизненную позицию [18]. Место объекта оценки в структуре мотивационной направленности субъекта, эмоционально-смысловое отношение к нему проявляются в том, что в процессе его семантической дифференциации в семантическом пространстве проявятся именно те значения, которые имеют для субъекта конкретный личностный смысл. При этом выявленные факторы семантического пространства, оценивания какой-то предметной области можно считать ведущими смысловыми конструктами (только в отличие от фактора конструкт всегда интерпретируют в виде биполярной диспозиции) [26]. В каждом акте категоризации наделению того или иного объекта личностным смыслом, то есть приданию ему особого значения в контексте разворачивания жизнедеятельности субъекта, обязательно предшествует актуализация глубинных субъективных параметров оценки и структурирования реальности — смысловых конструктов образа мира [6].
В качестве конкретной методики изучения образа права мы использовали 35 шкальный семантический дифференциал (СД) который, несмотря на некоторую вариативность представлений об исследуемой им реальности, наиболее релевантен именно для изучения эмоционально-смыслового отношения и установок субъекта к шкалируемым объектам. Это предполагал сам автор методики — Ch. Osgood, разрабатывая ее для изучения коннотативных, эмоциональных аспектов значений, независимых от знаний субъектом той или иной содержательной области. Таким образом, СД оказывается наиболее полезен там, где требуется количественно описать субъективное смысловое отношение испытуемого к каким-то объектам внешнего мира, особенности смысловых установок.
В качестве объектов оценки мы использовали 17 понятий, выступающих как ведущие объекты и явления, характеризующие правовую реальность, выделенные экспертами (например, «закон», «право», «законность» и т. д.). Результаты исследования подвергались процедуре факторного анализа с помощью статистических программ SPSS v.7.5. Из множества видов факторного анализа нами был выбран метод главных компонент, традиционный ддя психосемантики, а в качестве способа получения повернутой факторной структуры — прямоугольное вращение по методу Verimacs как наиболее часто используемое для решения аналогичных задач. Для выделения значимых факторов мы использовали критерий Кайзера.
В группе насильственных преступников мы получили трехмерную конфигурацию факторов, объясняющих 21,8%,15%и11,4% общей дисперсии переменных. Факторы были интерпретированы нами как: «сила» («напряжение»), «оценка» и «опасность» соответственно. В группе корыстных преступников были выделены 4 независимых фактора: «сила» — 20,7 %, «оценка» — 19,5 %, «активность» — 12,4 %, «опасность» — 5,3 % общей дисперсии. В группе законопослушных граждан была получена более развернутая факторная структура, состоящая из 5 независимых факторов: «оценка» — 16,9 %, «активность» — 13,5 %, «сила» — 12,7 %, «структура» — 10,9 %, «сложность» — 7,5 % общей дисперсии.
Общее количество независимых факторов семантического пространства, или его размерность, является операциональным аналогом когнитивной сложности испытуемых в той или иной содержательной области. Показательно в этом плане и то, что, как известно, когнитивная сложность является одним из важнейших параметров когнитивного стиля человека, определяющего устойчивые индивидуальные различия в способах восприятия и отражения мира, собственного опыта, характеризующие способность субъекта конструировать социальное поведение многомерным образом. При этом когнитивная сложность отражает не только многомерность и дифференци-рованность сознания субъекта в некоторой содержательной области, но и взаимосвязана с гибкостью, адаптивностью реального поведения в этой области, коррелирует со степенью свободы личности в принятии решений. У когнитивно сложных испытуемых семантическое пространство состоит из относительно большого числа равносильных координат, а у когнитивно простых из небольшого числа координат с большой факторной нагрузкой. По этому параметру в нашем исследовании наиболее когнитивно сложным был образ права у законопослушных граждан, наименее у насильственных преступников. Для более точной оценки когнитивной сложности в психосемантике используется индекс Баннистера, представляющий собой общую сумму квадратов коэффициентов корреляций всех выделенных конструктов. Чем выше данный индекс, тем менее дифференцированной является когнитивная система, тем меньше общее количество осей выделяется при факторизации. В группе законопослушных граждан когнитивная сложность образа, права по этому критерию оказалась значительно выше, чем в обеих группах преступников. Когнитивно сложные индивиды учитывают больше аспектов в социальной ситуации, более независимы, в пять раз меньше, чем когнитивно простые, вступают в конфликты [20].
Как следует из полученных результатов, наименьшая когнитивная сложность образа права характеризует насильственных преступников. Это прежде всего влияет на низкую степень дифференцированности в их сознании правовых объектов и явлений, которые как бы сливаются в один квазиобъект. Правовая сфера не воспринимается как сложная и многомерная реальность, имеющая много полюсов и измерений и оценивается через призму небольшого количества конструктов. Естественно, что такая узкая категоризация снижает количество параметров, учитываемых при построении социальной активности, уменьшает гибкость и разнообразие поведения в юридически значимых ситуациях. Низкая когнитивная сложность у преступников в целом может свидетельствовать о трудностях в принятии решений в сфере, которая регулируется правом. Поведение в юридически значимых ситуациях у преступников ограничено значительно меньшими возможностями для выбора оптимальных, социально и нормативно приемлемых вариантов активности, чем у законопослушных граждан. Например, если преступник узнает, что по отношению к нему или к его родственникам, друзьям поступили несправедливо, то его реакция на это известие будет более ригидная и стереотипная. Существует большая вероятность того, что преступник выберет противозаконный вариант реагирования, хотя всегда существуют значительные возможности действий в пределах закона. Особенно этот эффект будет выражен в сложных, проблемных ситуациях, когда решения необходимо принимать при дефиците времени на обдумывание.

read comments (0)

В последние десятилетия в нашей стране и за рубежом происходит стойкое повышение интереса к исследованиям по криминологической проблематике, связанное с увеличением темпов роста преступности, качественным изменением ее структуры, уровня организованности и профессионализма. Начиная с 50-х гг., появляется ряд новых социологических и психологических моделей, пытающихся в той или иной мере объяснить закономерности формирования и особенности антиобщественного поведения личности. В отечественной криминологии и юридической психологии одним из наиболее распространенных является подход к объяснению психологических закономерностей, лежащих в основе правомерного и противоправного поведения, основанный на анализе особенностей общественного и индивидуального правового сознания, которое формирует понимание того, каким образом следует поступать в той или иной юридически значимой ситуации.
Наиболее полная функциональная модель правосознания разработана в исследованиях А. Р. Ратиноваи Г. X. Ефремовой [15], которые выделяют следующие функциональные структуры правосознания: гносеологическую, эмоционально-оценочную и поведенческую, осуществляющие познавательную, оценочную и регулятивную функции соответственно. Ключевое значение в структуре правосознания отводится эмоциональному и поведенческому компонентам, так как ддя того чтобы правосознание действительно оказывало регулятивное воздействие на поведение субъекта, знание о праве как о системе норм и практике их реализации должно быть присвоено в его сознании на уровне ценностных ориентации и получить определенное эмоциональное отношение, закрепиться в установках и стереотипах нормативного поведения. В свою очередь эмоционально-оценочное отношение к правовой сфере и сформированная на его основе система правовых установок формируются в процессе социализации индивида как в ходе специально организованного воспитания, так и на основании интеоризации правовых норм, взглядов и идей, прежде всего на уровне микросоциума.
Подобное отношение характеризует субъективную ценность правовой сферы в структуре жизнедеятельности человека и в дальнейшем составляет его правовую ориентацию, направляющую поведение в различных ситуациях, где он в той или иной степени сталкивается с областью правового регулирования. Среди объектов таких отношений выделяются отношения к правовым принципам, институтам и нормам; к преступлениям и правонарушениям; отношение к правоохранительным органам и их деятельности; отношение к своему правовому поведению и пр.
В идеале адекватная правовая социализация должна привести к формированию у субъекта положительного эмоционального отношения к правовой реальности, выражающегося в системе правовых установок, однако это происходит далеко не всегда, и для многих людей характерны те или иные деформации правосознания. Под деформациями правосознания обычно понимается отрицательное оценочное отношение к правопорядку, к правовым нормам, институтам и ценностям. Взаимосвязь деформаций правосознания и преступного поведения подтверждают результаты многочисленных эмпирических исследований правосознания преступников [7; 15; 17]. Так, около половины преступников заявляют, что соблюдение требований закона не является для них обязательным, более двух третей согласны с тем, что в некоторых случаях совершение преступления является оправданным. Преступники в значительно меньшей степени, чем законопослушные граждане, выражают солидарность с законами и их одобрение, для их правосознания характерно отсутствие чувства виновности в совершенном преступлении, стремление преуменьшить значение собственных противоправных действий, враждебное отношение к правоохранительным институтам и учреждениям, восприятие наказания как несправедливого, незаслуженного. И хотя в системе ценностных ориентации преступников не были выявлены какие-то особые «преступные» ценности как устойчивые мотивирующие образования, имеющие в своей основе желание во что бы то ни стало совершать преступления. Но для преступников характерно более низкое значение общепризнанных социальных ценностей, определенный дисбаланс, при котором наличие достаточного количества целей, связанных с достижением успеха, материального благополучия, высокого положения в обществе не опирается на должные средства их реализации (образование, развитие, работа), что может быть одним из криминогенных факторов.
Естественно, деформации правового сознания не являются единственной субъективной детерминантой преступного поведения. Следует говорить о криминогенном комплексе личностных особенностей, лежащих в основе противоправного поведения, в который можно включить достаточно много психологических факторов, в том числе и дефекты правосознания, роль которых в генезисе преступного поведения особенно выражена на этапе принятия решения о совершении преступления [12; 16]. Поэтому психологические исследования правосознания продолжают оставаться актуальными для криминальной психологии.
В то же время, анализируя современное состояние проблемы изучения особенностей правосознания у представителей различных социальных групп, можно выделить определенные недостатки большинства исследований, проведенных в этой области. Прежде всего они связаны с чрезмерной социологизированностью при его анализе. Вследствие этого, наряду с детальной проработкой социальных сторон правосознания, недостаточное внимание уделялось тем его сторонам, которые связаны с функционированием правосознания как насты психической организации индивида. Например, ценностные ориентации и установки в структуре правосознания изучались в основном с помощью социологических анкет или опросников, часто с использованием открытых, прямых вопросов. При этом обязательным было их осознание, понимание испытуемыми. Однако подлинное отношение субъекта к какому-то аспекту реальности, в частности, правовой реальности, невозможно выявить без учета не только осознаваемых, но и более глубоких уровней отражения правовых явлений, в которых зафиксирован совокупный опыт и отношение субъекта к правовой сфере в свернутой знаково-символиче-ской форме, например, в виде практически неосознаваемых, малорефлекси-руемых и не всегда доступных вербализации смысловых образований сознания [5]. Эти слои субъективного опыта активно влияют на структуру и функционирование правосознания в целом, непосредственно определяют стабильное отношение субъекта к правовым явлениям, объектам и процессам, оказывают не меньшее, а порой и значительно большее воздействие на регуляцию социальной активности, чем поверхностные, осознаваемые уровни. И для того чтобы нормы, включенные в общественное правосознание, были представлены в индивидуальном сознании, стали бы личностно значимы, вошли в организационную структуру поведения, необходим процесс выработки к ним определенного отношения путем наделения их личностным смыслом в контексте разворачивания индивидуальной жизнедеятельности. Именно через раскрытие особенностей правосознания на уровне его смысловой организации можно провести более тонкие различия между правосознанием преступников и законопослушных граждан.
Согласно теории «нейтрализации», которая получила распространение в американской криминальной психологии [21; 23; 24], в сознании преступников существует своеобразное раздвоение, когда общепринятые нормы и образцы поведения выступают в качестве эталона оценки для «других» и существуют на уровне значений, а для объяснения логики собственной жизни существует система смыслов, значительно расходящаяся с конвенциональной и оправдывающая любые образцы делинквентного поведения. В нем могут присутствовать общепризнанные ценности, усвоенные извне нормы поведения, представления о должном, социально необходимом, но они не имеют для преступника смысла, не стали подлинным «достоянием сознания», мотивирующим поведение. Правовые нормы и ценности являются для преступников лишь знаемыми, декларируемыми, отвечающими общественно выработанным канонам, но при этом не мотивирующими поведение по отношению к тем объектам, которые данные нормы и ценности фиксируют. Поэтому подлинное отношение преступников к объектам и явлениям правовой сферы можно определить лишь на уровне смысловых структур образа мира.
Однако следует признать, что в криминальной отечественной психологии, несмотря на то, что изучение смысловых образований открывает большие возможности для исследований широкого спектра психологических особенностей субъекта [10], объясняющих глубинные внутренние закономерности противоправного поведения, исследований, направленных на выявление смысловых образований сознания преступников, сравнительно мало. Мы можем отметить лишь несколько работ, посвященных анализу интересующей нас предметной области [4; 8; 14]. В этих исследованиях было доказано существование смысловых барьеров, характерных для сознания преступников. В частности, в работе В. В. Гульдана у психопатических преступников зафиксировано сближение в семантическом пространстве оценивания различных объектов социальной действительности понятий «семья — акт — страх», «возбуждение — грех», положительное значение в семантическом пространстве фактора «оценка» понятия «одиночество». Это свидетельствует о наличии смысловых барьеров, препятствующих межличностному общению, контактам, затрудняющим нормальный процесс опредмечивания потребности в коммуникации, что в конечном счете выступает в качестве одного из криминогенных факторов [4]. Зарубежные исследователи большее внимание уделяют изучению смысловой категоризации социального мира у преступников. Так, американские исследователи на основании применения методики описания событийной структуры биографий преступников показали, что последние воспринимают социальный мир как враждебный, дискомфортный, полный неприятностей, при этом окружающие интерпретируются как субъекты, потенциально имеющие негативные черты [19; 22; 23]. R. Scott доказал существование в сознании преступников ряда нерациональных, стереотипных и не соответствующих действительности когнитивных схем, которые он назвал «верования», отражающих неадекватное восприятие социального мира [25]. Отмеченные особенности смысловых образований сознания у преступников существуют не только на индивидуальном, но и на групповом уровне. Преступное сообщество, криминальная субкультура имеют свои собственные, четко зафиксированные языковые (преступный жаргон) и символические (татуировки, рисунки и т. д.) носители смыслов, которые имеют специфическое содержание, связное с преступным опытом.

read comments (0)