Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
В последние десятилетия жители многих стран мира, в том числе и россияне, становятся свидетелями мощного и динамичного процесса трансформации социокультурного пространства под влиянием активно проникающих в нашу жизнь образцов англоязычной, прежде всего американской культуры, через понятия, до недавнего времени чуждые и незнакомые многим носителям иных культур, а также иноязычных заимствований (анг-ло-американизмов), непосредственно связанных с этими новыми понятиями. Такие понятия, как «бизнес», «менеджер», «офис», «маркетинг», «компьютер», «ток-шоу» и многие другие, уже достаточно давно и достаточно прочно вошли в нашу повседневную речь, быт и сознание. Этот процесс затрагивает сегодня практически все сферы бытия современного человека — политическую, финансово-экономическую, социальную, культурно-образовательную, бытовую и т. д.
Важнейшую роль в распространении англоязычных заимствований играют СМК: пресса, радио, телевидение, — и, не в последнюю очередь, Интернет и т. д.
Феномен англоязычного влияния характерен для многих языков мира -аналогичные англо-американские заимствования во множестве присутствуют и во французском, и в немецком, и в испанском, и в итальянском, и в японском языках. По существу, англоязычное влияние является одной из глобализационных тенденций, характеризующих современный урбанизированный мир в последние десятилетия.
Можно было бы сказать, что с помощью англо-американских заимствований происходит, с одной стороны, насыщение и обогащение иноязычных культур новыми современными смыслами, формирующими новое пространство понимания. С другой стороны, наличие аналогичных англо-американских заимствованных терминов для обозначения распространенных реалий современной жизни (ср.: «менеджер» в русском языке, «Manager» в немецком, и т. п.), способствует улучшению взаимопонимания между ними.
Тем не менее, с проблемой англоязычного влияния связаны также и многочисленные разногласия, споры и даже конфликты, возникающие на самых разных уровнях. Не только в России, но и во многих западноевропейских странах англоязычные заимствования принимаются отнюдь не безоговорочно: во Франции с начала 70-х годов существует жесткая языковая политика в этом отношении, в Италии придерживаются аналогичного подхода. Даже в Германии, в общем-то, очень лояльно относящейся к англоязычному лингвокультурному влиянию, особенно в восточных федеральных землях, после объединения оказавшихся, как и Россия, под лавиной внезапно хлынувших с Запада англоязычных терминов, сегодня все чаще высказываются в пользу ограничения англоязычного влияния.
Одна из причин подобных разногласий и непонимания в том, что у многих, особенно, у представителей старшего поколения (в тройной представленности поколений — деды, дети, внуки), слова типа «брокер» или «маркетинг», не говоря уже о всевозможных терминах из области современных технологий или массовой культуры, вызывают скорее раздражение - видимо, постольку, поскольку все эти реалии остаются чаще чужими для них, поскольку сами они, как правило мало заняты в бизнесе, не пользуются компьютерами, не знакомы с информационными технологиями, не являются любителями современной музыки и т. д.
Возрастное «расслоение» по пониманию и отношению к определенным явлениям жизни, в данном случае в сфере «нового языка», безусловно (естественно это не обязательная норма), существует в современном (хотя возрастное понимание=непонимание в целом в определенной степени свойственно всем историческим этапам) мире, в частности, в России.
Еще одной причиной непонимания и раздражения по поводу англо-аме-риканизмов становится все более усугубляющаяся разница в образе жизни более и менее обеспеченных слоев населения. Понятно, что те, кто сегодня работает в иностранных компаниях, часто выезжает за рубеж и причисляет себя к среднему классу, чаще имеет дело с офисами, супермаркетами, фит-нес-центрами и прочими современными реалиями, для обозначения которых в родном языке нет соответствующих лексических единиц. То есть проявляется «расслоение понимания» в определенной языковой сфере чужого, англоязычного пласта по линии имущественной.
Причиной непонимания зачастую становится и употребление некоторыми профессиональными группами и субкультурами специфических жаргонизмов англо-американского происхождения, незнакомых «непосвященным». С этой точки зрения, весьма примечателен сленг программистов, заядлых любителей Интернета и не так давно появившихся и у нас в стране «киберпанков», которые ориентируются на последние достижения в области компьютерных технологий: «юзер» (от англ. «user» — «компьютерный пользователь»), «ламер» (от англ. «lame» — «хромой» — «неумелый, неопытный пользователь»), «мастдай» (от англ. «must die» — «долой!»). То есть англоязычные элементы становятся своего рода «маркерами» и одновременно и, в какой-то степени, определенными «конструктами» формирования новых субкультурных образований, линий разделения в «понимании» и «понимания» в отношении к определенным сферам жизни.
Тот факт, что наличие сходно звучащих англоязычных терминов в разных языках облегчает взаимопонимание между носителями различных языков, можно также поставить под сомнение. В частности, представители наблюдательной миссии ОБСЕ, с которыми автор имела возможность работать и общаться во время президентских выборов, отмечают, что наличие одинаково звучащих англоязычных терминов в различных языках зачастую скорее затрудняет, чем облегчает общение, поскольку представители различных культур вкладывают в эти понятия разные оттенки смысла. Иногда одни и те же англо-американизмы служат в разных языках для обозначения совершенно различных понятий: так, в русском языке «спикер» — это «председатель нижней палаты парламента», а во французском «speaker» — диктор на радио.
Все эти разногласия находят отражение в спорах научного сообщества: сегодняшние пуристы и антинормализаторы вот уже несколько десятилетий муссируют вопрос о дальнейшей судьбе англо-американского влияния в языке, но, несмотря на остроту полемики вокруг этой проблемы, по большому счету нераскрытыми остаются вопросы о причинах, предпосылках и механизмах данного явления, о факторах присвоения англо-американских заимствований другими языками. Исследования англоязычного влияния освещают почти исключительно языковую его сторону и практически не дают представления о тех социально-психологических факторах социокультурной динамики, которые обуславливают развитие и активное протекание этого процесса.
Таким образом, феномен англоязычного культурно-лингвистического влияния, возникший благодаря потребности в расширении пространства понимания, сам становится причиной непонимания и конфликтов между поколениями, профессиональными группами, представителями научного сообщества и т. п.
Проблема англоязычного влияния — многогранна и сложна. Одним из аспектов этой проблемы является рост своего рода протеста против него. Однако здесь важно отметить, что англоязычное влияние является не просто следствием экспансии американской массовой культуры, но имеет причины гораздо более глубокие и сложные, и этот процесс не так просто приостановить. Так, во Франции, которая, как известно, наиболее активно сопротивляется американскому «лингвокультурному империализму» отчасти потому, что некогда сама занимала лидирующее место в мире в области культуры и языка, жесткая ограничительная языковая политика не дала ожидаемых результатов, а лишь привела к «разделению» французского языка на официальный, очищенный от англо-американизмов, и разговорный «frang-lais», «франко-английский», характерный для повседневно-бытовой жизни, для молодежи и подростков. При этом, тексты французских СМИ свидетельствуют о широком распространении англоязычного влияния в таких сферах, как быт и досуг, а также в области массовой культуры и рекламы.
Англо-американские заимствования, точно так же, как и любые другие языковые новации, проникают в городской дискурс в ходе коммуникации, под влиянием глубинных изменений в ментальности, образе и стиле жизни, характере деятельности людей и способах их взаимодействий друг с другом, в ходе становления новых социокультурных институтов. Это явление имеет глубокие причины и корни, без изучения которых невозможно решить проблему непонимания, возникшую вокруг него.
Если обратиться к объяснению причин англоязычного влияния, то активность этого влияния в современном мире связана, прежде всего, с историей утверждения статуса английского языка как лидирующего языка международного общения, которое произошло, естественно, в силу ряда объективных обстоятельств [1. С. 98—103]:
• Завоевание Британской империей обширных территорий, вследствие чего английский язык фактически стал самым распространенным языком в мире.
• Возросшее после войны влияние «американского образа жизни» в странах Европы и Азии, рост американского экономического и политического влияния на развитие мировой промышленности и мирового рынка.
• Сам строй и структура английского языка более легкого, чем другие, для усвоения и коммуникативного использования и т. д.
На современном же этапе англоязычное влияние как социокультурное явление тесно связано с процессом глобализации, охватившим в последние десятилетия практически все мировое сообщество, поскольку вплоть до последнего времени в авангарде процесса глобализации шли США. Процесс англоязычной «экспансии» развивался под влиянием следующих глобализа-ционных тенденций: доминирующая роль США в процессе интеграции мировой экономики и экспансия американского финансового капитала;лидирующая позиция США в области современных технологий (в том числе информационных и компьютерных); первостепенная роль США в большинстве международных организаций; расширение деятельности транснациональных корпораций, чьи центры управления находятся в США; усиление влияния американских СМИ в мировом эфире; широчайшее распространение американской продукции на мировом видеорынке; авторитет США в области науки, образования и т. д.
Присвоение англо-американизмов происходит в силу целого ряда различных факторов как лингвистического, так и экстралингвистического характера. В числе основных экстралингвистических факторов можно выделить следующие: 1) появление новых слов и понятий (в политике, в экономике и сфере финансов), не имеющих аналога в заимствующем языке, 2) внедрение новых зарубежных технологий, 3) дань моде (появление новых течений в массовой культуре, новых направлений в дизайне, спорте и т. п.), 4) «идеализация» реалий западной цивилизации, ассоциирующихся с образами успеха, комфорта, свободы, 5) протест, желание противопоставить себя традиционному обществу, 6) специфика профессии/хобби.
read comments (0)
При исследовании качества принимаемого решения было установлено, что преимущество группового или индивидуального решения зависит от стадии принятия решения: на фазе нахождения индивидуальное решение более продуктивно, на фазе разработки (доказательства правильности) выигрывают групповые решения [3, 17].
Снижение качества группового решения, как правило, связывают с феноменом, получившим название «группомыслие». Этим термином, введенным Ирвингом Джанисом, обозначается такая высокая сплоченность группы, при которой очевидность правильного решения приносится в жертву единодушию группы, что мешает принятию правильного решения [3; 21]. С понятием «группомыслие» непосредственно связан и ряд других феноменов, которые негативным образом сказываются на результатах деятельности группы и снижают ее продуктивность. К ним относятся: «социальная ингиби-ция», «социальная леность», «эффект зайцев», «эффект поглощения» или блокировка продуктивности [19]; феномен «сдвига риска» — группа, по сравнению с индивидом, склонна принимать более экстремальное решение [20] и другие.
Особого внимания заслуживает проблема качества принимаемого группового решения в условиях реальной многоэтапной деятельности, отдельные этапы которой всегда сопряжены с риском. В 1961 году Дж. Стоунер показал, что групповое решение включает в себя элемент риска в значительно большей степени, чем индивидуальные решения. В эксперименте испытуемым (группы по 5—7 человек) предлагался набор дилемм для выбора одной из них: либо той, где высока вероятность успеха, но низка его ценность — «синица в руке», либо той, где вероятность успеха низкая, но зато высоки его ценность и привлекательность — «журавль в небе». В качестве примера дилеммы были взяты варианты игры среднего шахматиста в престижном турнире: предпочесть почетную ничью или сделать рискованный ход, за которым может последовать грандиозный успех или полный провал. Члены групп сначала индивидуально выполняли задания, а затем проводили групповую дискуссию и решение принимали коллективно. Было установлено, что во втором случае «рискованная» альтернатива выбиралась гораздо чаще. Это свойство групповой дискуссии получило название феномен «сдвига риска».
С ним непосредственно связан и другой, также возникающий в результате групповой дискуссии феномен, «поляризации группы». Суть его заключается в том, что «в ходе групповой дискуссии противоположные мнения, имевшиеся у различных группировок, не только обнажаются, но и вызывают принятие или отвержение их большей частью группы. Более «средние» мнения как бы отмирают, напротив, более крайние отчетливо распределяются между двумя полюсами. Это обнажение крайних позиций способствует более ясной картине, которая складывается в группе по дискутируемой проблеме. ...Это дало основание предположить, что «сдвиг риска», открытый в 1961 Дж. Стоунером, можно трактовать более широко — как «сдвиг выбоpa», осуществляемый в ходе принятия группового решения» [3]. Наглядным подтверждением этому является командная шахматная игра по Интерактивному когнитивному сценарию. Феномен «поляризации группы» объясняет высокую эффективность групповой дискуссии как метода выявления скрытого когнитивного диссонанса, отражающего различия социальных установок истинных субъектов деятельности.
Общеизвестно, что телевидение — самое популярное в настоящее время средство массовой коммуникации. Миллионы людей, представляющих самые разные социально-демографические группы, отдают значительную часть своего свободного времени просмотру телепередач. Прекращение вещания и даже сокращение его объемов ощущается большинством телезрителей почти как трагедия. Связывая коммуникативными нитями людей, предоставляя возможность узнать, побывать, поприсутствовать и т. д., телевидение влияет на каждого человека в отдельности и на социальные процессы в целом: это поле функционирования идей, норм и ценностей, отражающихся на «картинах мира» и, соответственно, на реакциях и поступках телезрителя. Однако результаты и особенности влияния телевидения на социально значимые процессы, а также на «образы мира» телезрителей в настоящее время практически не изучаются; сегодня мы можем лишь констатировать, исходя из данных проведенных нами социально-диагностических исследований, что, с одной стороны, огромное количество людей не понимают адекватно предлагаемую им телепродукцию и, с другой, — что большинство создателей телепередач не ориентированы на взаимопонимание и диалог со своей аудиторией.
Изучение взаимоотношений, складывающихся в системе «телевидение-телезритель», особенно плодотворно в рамках семиосоциопсихологической парадигмы, разработанной Т. М. Дридзе [5; 6; 7; 8; 9; 1; 3]. Феномен коммуникации, по Т. М. Дридзе, возникает в случае адекватного восприятия, взаимопонимания и взаимодействия, то есть диалога, в отличие от коммуникации и квазикоммуникации, когда «отправитель и получатель информации остаются на разных полюсах информационного канала». Такие случаи носят название «коммуникативных сбоев», или «ножниц восприятия» (при этом возникает неожиданный или нежелательный результат общения). При диалоге же возникает «смысловой контакт» — когда совмещаются «смысловые фокусы» (коммуникативные доминанты) порождаемого и интерпретируемого текста» [5; 6; 7; 8]. Использование семиосоциопсихологических методик позволяет вводить в анализ не только содержательную, но мотивацион-но-целевую составляющую общения — интенции телепрограмм и телепередач, которые определяют особенности подбора и взаимодействия изображения, речи, музыки и шумов в каждой конкретной телепередаче и которые оказываются для телезрителя также информацией, причем зачастую информацией более высокого порядка, чем тот набор фактов и событий, который им предлагается. Именно интенция или, по определению Т. М. Дридзе, «равнодействующая мотива и цели (точнее — искомого результата) деятельности, общения и взаимодействия людей с окружающим их миром» [7. С. 16], организует структуру телепередачи, воплощенную различными семиотическими средствами (речью, кино- или видеосъемками, фотографией, графикой, словом, написанным звуком, музыкой и даже в некоторых случаях — тишиной), определяют процесс их следования, столкновения, наложения и взаимодействия во времени и пространстве телепередачи.
Собственно, понятие «интенция» (от лат. intentio) пришло из античной философии и средневековой схоластики, где оно означало «стремление, намерение, цель, направленность сознания на какой-либо предмет». В рамках семиосоциопсихологии это понятие удалось операционализировать применительно к анализу любых проявлений человеческой активности в среде. Так, интенция в материалах СМИ — это комплекс мотивов и целей, породивший именно такой, а не другой вариант общения. Этот комплекс включает в себя мотивацию общения, непосредственные содержательные цели сообщения, замысел, идею, целеполагание, коммуникативное намерение, сверхзадачу (здесь при перечислении составляющих интенции используются термины, широко употребляющиеся в журналистике, языкознании, искусствоведении, общественных науках и т. д.). Интенция практически почти всегда словесно не выражена. Словесное воплощение, формулировку можно встретить относительно некоторых составляющих интенции, например, относительно идеи или целы сообщения. Сложнее найти формулировку для мотивов, ставших толчком (не всегда осознанным) данного акта общения.
Именно интенция организует и выстраивает весь материал (статьи, передачи и т. д.), ее роль при общении главенствующая, определяющая. Это основная «точка отсчета», которой подчинены все другие коммуникативные программы текста, имеющие, в свою очередь, взаимозависимые отношения. Умение коммуникатора доносить интенцию, а воспринимающей стороны — адекватно ее понимать является принципиально важным для того, чтобы состоялся диалог. Момент «согласия-несогласия» рассматривается как второстепенный по отношению к пониманию коммуникативной интенции [6]. Таким образом, семиосоциопсихологический подход ставит во главу угла проблему взаимопонимания, открытости мотивов и целей общения не только в межличностном общении, но и в социальной коммуникации', такая точка зрения принципиально новая для СМИ, традиционно ориентированных на воздействие.
Опосредованность телевосприятия (даже в документальных передачах воспринимается все-таки не сама реальность, а вариант ее видения и отражения телевизионными средствами) позволяет говорить о превалировании интенциональной составляющей общения над содержательной в любой телевизионной передаче. К примеру, даже при восприятии любого произведения изобразительного искусства на телеэкране происходит, причем зачастую в опережающем порядке (по отношению к интенции и содержанию этого произведения), интерпретация целей и мотивов его показа именно в этой телепередаче, в данный конкретный период времени, в конкретной социальной ситуации. Вот уже многие годы среди исследователей телевидения не утихает спор о том, что важнее: слово или изображение? И если за изображением в дискуссиях такого рода признается роль основного носителя информации и эмоционального подтекста, то за словом — основная роль донесения целей общения (в советский период именно слово, как справедливо утверждали ученые, выполняло основную роль при реализации идеологических задач). При семиосоциопсихологическом подходе спор о главенстве слова или изображения разрешается сам собой: важнее всегда интенция, которая, кстати, может быть формально не выражена ни словом, ни изображением, ни музыкой, а буквально «витать», как аромат над цветком, между словами, кадрами и звуками, создавая особую энергетику именно этой, а не другой телепередачи. А выбор, компоновка и приоритеты знаковых систем внутри отдельных телепередач в каждом конкретном случае зависят от особенностей той интенции, которую они реализуют.
Интенции телепередач включают в себя, кроме особенностей отношения коммуникатора к сообщаемому, специфику видения коммуникатором своего собеседника по ту сторону экрана, его (не всегда осознанных) представлений о том, как оптимально общаться с телезрителем сквозь зыбкое виртуальное пространство. Коммуникатором при этом оказывается в представлении телезрителей коллективный абстрактный образ, вобравший в себя совокупные характеристики телеканала, редакции, телевизионного начальства, специалистов, создающих передачу (телевидение — творчество коллективное), и особенно тех, кто общается с ними непосредственно с телеэкрана (телеведущих, дикторов, журналистов).
Изучение интенциональных особенностей конкретных телепередач позволяет судить об ориентированности их создателей на взаимопонимание. Приведенные ниже данные базируются на ряде социально-диагностических исследований, которые проводились в рамках семиосоциопсихологической концепции социальной коммуникации [5; 6; 7; 8; 9]. Технология таких исследований предусматривает набор последовательных процедур, которые включают в себя, во-первых, просмотр группой телезрителей изучаемых видеоматериалов, во-вторых, интервью после видеопросмотров, в процессе которых респонденты отвечают на вопросы анкеты и участвуют в ряде тестов, в-третьих, диагностику изучаемых процессов. Использовалась анкета сложной структуры, включающая в себя ограниченное число закрытых, значительное число полузакрытых (например, шкал) и большое число открытых вопросов, позволяющих респонденту в свободной форме излагать (интерпретировать) содержание просмотренных им телепередач, их коммуникативные интенции, особенности понимания и запоминания основных «логических узлов», выражать свое эмоциональное отношение к воспринятому [1; 3; 5; 12]. Такие качественные исследования телекоммуникационных процессов проводятся нами на протяжении ряда лет [1; 3; 12; 13; 14]. Они носят зондажный (поисковый) характер — выявляются тенденции в реакциях телеаудитории. В то же время подобные исследования пока что проводятся от случая к случаю и скорее — в научных целях, нежели для регулярного мониторинга и дальнейшего (социально ориентированного) проектирования коммуникационных процессов: телеканалы заинтересованы только в количественных рейтингах, на основе которых оценивается стоимость рекламы, а данные о социальном последействии телепродукции, как показывает жизнь, волнуют лишь ученых и еще — телезрителей.
Эмоции и чувства при трансперсональном взаимодействии. В наших экспериментах выявились два резко отличающихся переживания, которые мы сочли бы архетипичными, принадлежащими коллективному бессознательному (то есть оба присущи человеческой психике, но в некоторых случаях какой-то один может получить неожиданное развитие, в других случаях оба присутствуют лишь потенциально).
Испытуемые, не создающие в своем воображении взаимодействующих с ними Других, часто отмечали у себя негативные эмоции по поводу задания. Некоторые просто не желали участвовать в фантазиях партнеров («мало ли чего они навоображают») и поэтому не воображали их сами, другие полагали, что методика развивает их телепатические способности и не хотели »подыгрывать» («а вдруг они научатся делать это лучше»), третьи испытывали страх за свою психическую целостность и т. д. Архетип, лежащий в основе конвергентной направленности чувствования, — «целостность психического Я». Именно о желании сохранить целостность своего психического Я говорили испытуемые, не воображающие Других в своих мысленных путешествиях по призрачному пейзажу. Это весьма глубокое чувство, большинство наших испытуемых с трудом выражали его, чаше всего через отождествление виртуальной реальности фантазий с собственной телесной оболочкой («просто стало противно, что кто-то вторгнется в мой мир, словно в меня влезет»). Можно предположить, что у людей, наряду с чувством телесной целостности (ощущаемой схемой тела) [13], существует и аналогичное чувство в психическом плане. А поскольку некоторые люди тяжело переживают нарушения целостности телесной оболочки, даже такой незначительной, как порез или дырка в зубе («во мне дырка»), то вполне естественно, что люди могут испытывать такие же неприятные чувства при попытке нарушить их психическую целостность: систему их убеждений, установок, намерений и желаний, мыслей и эмоций. А конструирование Другого человека, с его чувствами и идеями, внутри своей психической реальности неминуемо приведет к нарушений целостности Я, а тем более, если конструируемый Другой, связан в свою очередь с кем-то Третьим.
Феномен сохранения «целостности психического Я» наблюдался и в рамках классической экзистенциальной психологии. Л. Бинсвангер описал его, как «узкий миропроект», построенный вокруг потребности человека в целостности. Как и в наших экспериментах, потребность в психологической целостности пациенты выражали по аналогии с целостностью телесной. Л. Бинсвангер описывает переживания своей пациентки: «Любое разрушение целого — разрыв, пролом, разделение — вызывало высокую тревогу. Однажды она почувствовала дурноту, когда отвалился каблук ее туфли. Сепарация от матери также побудила тревогу, поскольку разрушила непрерывность отношений. Держаться за мать значило держаться за мир; ее потеря означала падение в устрашающую бездну Ничто» (по [ 31. С. 270]).
Испытуемые, легко взаимодействующие между собой, испытывали совсем другие чувства и к эксперименту вообще, и к участникам взаимодействия. Прежде всего — им нравилось взаимодействовать, более того, они считали, что таким образом они общаются на глубоком сущностном уровне (общение душ), проникают в иное измерение реальности (мне интересно, что там дальше), развивают новые способности и возможности своего Я, участвуют в увлекательном научном исследовании и т. д. Их переживание, которое мы определили как дивергентное, — архетип Братства: оно не менее глубинно, чем требование «целостности Я» — это желание Братства, желание ощутить себя не единственным в мире. Подобные чувства могут быть очень и очень сильными. Согласно исследованию М. И. Воловиковой и А. В. Шустова, «именно преодоление на некоторое время отчужденности, вообще свойственной человеку (или даже иллюзии такого преодоления) и оставляет самый глубокий след в душе подростка, почувствовавшего на некоторое время, что он не один» [11. С. 253].
Согласно нашему предположению, такое взаимодействие происходит на уровне экзистенциального чувствования, в качестве одной из дивергентных характеристик которого можно считать тенденцию включать Других в свою психическую реальность. Индивидуум, открытый Миру чувствующих Других, способен воспроизводить их Я внутри своей психики достаточно близко к оригиналу (реалистичные ожидания отношений от других приводят к совпадению, фантазий), или же, возможно, он и на самом деле открывается для восприятия исходящих от них переживаний.
В наших опытах по изучению трансперсональных взаимодействий участвовало около 120 человек. Следует отметить, что явно конвергентную или явно дивергентную направленность чувствования демонстрировали около 10—15% испытуемых. Основное большинство не испытывало ни особо отрицательных эмоций к эксперименту, ни положительных; по требованию экспериментатора они воображали взаимодействующих с ними других, без такового требования — пустой пейзаж; в парных экспериментах у них иногда встречались единичные совпадения, иногда не встречались.
В последнее десятилетие, несмотря на то, что в социальном пространстве, в котором мы все живем, все меньше и меньше становится межлюдских контактов, о которых можно сказать, что они — пример доверительного общения и, наоборот, все чаще мы сталкиваемся со случаями манипулятивно-го общения, проблеме общения посвящаются все новые работы и не только в психологии, и вновь и вновь ставится вопрос: а какие объективные и субъективные условия необходимы, чтобы общение было психологически комфортным для его участников и продуктивно работало на результаты объединяющих их дел и на их личностное и субъективное развитие?
И называя, и рассматривая эти условия, исследователи не устают останавливать свое внимание на проблеме понимания Другого и не только в общении, а и вообще в жизни. И, совершенно очевидно, их интерес именно к этой составляющей процесса общения вполне обоснован, потому что каково оно — это понимание Другого, от этого во многом зависят и наше самочувствие, и наше поведение, как, впрочем, и самочувствие, и поведение этого Другого.
Так что же представляет из себя этот психологический феномен «понимание Другого»? От чего зависят его главные психологические характеристики? Какое место он занимает в процессе общения людей и какова роль его в этом процессе?
Повседневная жизнь показывает, что понимание Другого как проявление в действии познавательных способностей человека имеет несколько ипостасей. Во-первых, понимание Другого имеет место, когда человек, являющийся субъектом понимания, дает правильный ответ на вопрос: что действительно представляет из себя этот Другой как индивид (чисто физически, в смысле здоровья), как личность (как «ансамбль» отношений к разным сторонам действительности) и как субъект разных видов деятельности. Во-вторых, когда человек, оказывающийся в роли субъекта понимания Другого, дает верный ответ (себе или кому-то еще), как этот Другой на своем субъективном уровне осознает и оценивает себя, например, как гражданина, супруга, родителя и как специалиста в основной для себя области труда и как он относится к себе при этом. В-третьих, когда человек, являющийся субъектом понимания Другого, уже в совершенно конкретных ситуациях общения с этим Другим отдает себе отчет в том, что этот человек из себя представляет в данный момент, какую цель он в этом преследует и почему? В его речи, помимо прямого текста, есть ли подтекст? И какой у него во время этого общения эмоциональный настрой? В-четвертых, когда человек — субъект понимания Другого — в тех же самых конкретных ситуациях общения близко к истине предполагает, как этот Другой воспринимает его и как нему относится, на что прежде всего обращает внимание в адресованных ему (Другому) речи или действиях и какую реакцию на них от него можно ожидать.
Наверное, существуют еще какие-то психологические проявления, относящиеся к содержанию феномена «понимание Другого», но все они вместе с названными выше будут означать «объективирование» или «воссоздание» человеком — субъектом понимание Другого в своем внутреннем мире внутреннего мира Другого.
Разумеется, содержание этого Другого «Я» и его отдельные характеристики будут «объективироваться» (или «воссоздаваться») в сознании участвующих в общении людей в зависимости от целого ряда факторов: 1) от особенностей деятельности, которые детерминируют содержание понимания Другого; 2) от особенностей ситуации, в которой взаимодействуют люди; 3) от степени сформированности участников общения как субъектов познания, общения и труда и как личностей; 4) от характера отношения их друг к другу и каждого из них к самому себе.
Естественно, что названные факторы определяют правильность, содержание, глубину и другие характеристики понимания Другого, действуя не по отдельности, а во взаимосвязи друг с другом. Но в этом совокупном действии на то, каким в конце концов будет понимание Другого, у каждого из обозначенных выше факторов есть своя специфика влияния и на этот процесс, и на его результат. Так, поскольку для успешного выполнения конкретной деятельности у ее участников важны не все характеристики их психики, а прежде всего те, от которых зависит достижение ее целей, то люди — исполнители ее — именно эти особенности психических процессов и свойств друг у друга в первую очередь ищут, фиксируют и оценивают. И ситуации, различающиеся по своему характеру, в каждом случае также инициируют возникновение у оказавшихся в данной ситуации людей установки на поиск, выявление и оценивание совершенно определенных черт психики.
Конечно, поскольку в той или иной деятельности, например, если это какая-то трудовая деятельность, обычно участвуют люди, отличающиеся друг от друга по своему общему жизненному опыту, по профессиональному стажу и выполняемым в деятельности обязанностям, по уровню сформированности у них социального интеллекта, то возникающие в их совместной деятельности задачи на понимание Другого они, как правило, решают с неодинаковой степенью успешности. Говорит постоянно в этих случаях свое «веское слово» и личность каждого из них: актуализирующиеся в деятельности отношения всегда влияют на то, что оказывается в центре внимания одного участника деятельности из поведения другого участника и какие предположения будут сделаны по поводу психологической изнанки этого поведения, а что станется на периферии внимания или вовсе не будет им отмечено.
Это воздействие отношения на характер понимания Другого может быть в нашей повседневной жизни и более глобальным и сильнейшим образом воздействовать на результат понимания. Так, закрепившееся в личности человеконенавистничество или, наоборот, гипертрофированное человеколюбие делают понимание Другого односторонним, упрощенным, и стало быть, неверным. Точно также будут искажать понимание Другого и гипертрофированное себялюбие общающегося с этим Другим человека и чрезмерная зацикленность его на своих чувствах и переживаниях.
Как показывают уже проведенные исследования, именно из-за неадекватного отношения человека к Другому и к себе самому возникают ошибки в понимании Другого, получившие название «эффект ореола», «снисходительности», «настроения», «разницы статуса», «проецирования» и др.
Вообще надо сказать, когда мы прослеживаем влияние отношения на понимание Другого, мы выходим на проблему воздействия мотивацион-но-потребностной сферы человека и доминирующих у него в связи с ней чувств на познание им других людей и на понимание их. Актуализируясь при взаимодействии людей друг с другом, она — эта сфера — определяет направленность деятельности их внимания, восприятия, памяти, воображения, мышления и одновременно закономерно влияет на степень активности этих процессов, когда объектом их оказывается другой человек.
Но, конечно, кроме направленности и активности познавательной сферы, зависящих от потребностей и чувств человека, полнота и точность понимания им Другого всегда бывают обусловленными и тем, как и насколько оказываются развитыми и его внимание, и восприятие, и память, и воображение, и мышление, когда объектом их выступают люди.
Например, небольшой объем внимания, слабая наблюдательность, неустойчивость образов памяти, связанных с общением с конкретными людьми, неумение в воображении поставить себя на их место, неспособность анализировать и обобщать информацию, которую они дают своим обликом и поведением, — все это не может не сказаться отрицательно на понимании Другого.
Имеет значение для понимания Другого во время общения с ним и способность человека осуществлять слежение за своим собственным поведением, потому что характер экспрессивных и речевых реакций в ситуации взаимодействия с другим человеком делает последнего более открытым или, наоборот, побуждает маскировать свою истинную суть.
Правда, в нашем повседневном окружении встречаются люди, которые, создав себе благопристойную маску, постоянно вводящую в заблуждение тех, кто с ними общается, с ней как бы срастаются, хотя она фактически скрывает их подлинное личностное содержание. И маска эта слетает, и личностное нутро их становится явным, когда они попадают в экстремальную для себя ситуацию. Но в реальной жизни может быть и так: при выполнении повседневных рутинных дел человек может казаться инертным, ненаходчивым, слабовольным, в общем ненадежным, а в экстремальной ситуации преобразиться и проявить большую энергию и адекватную обстоятельствам находчивость, продемонстрировать непоказную самоотверженность и сильную волю.
Все сказанное выше указывает на весьма протяженный ряд факторов, которые позитивным или негативным образом воздействуют на процесс понимания Другого и на само это понимание. Вместе с тем из сказанного видно, насколько всегда относительно это понимание. За одинаковыми поведенческими проявлениями может скрываться разное психологическое содержание. И одно и то же психологическое содержание может облекаться в неодинаковые поведенческие формы.
Кроме того, можно преуспевать в понимании Другого в результате длительного наблюдения за ним в разных видах деятельности и разных и всяких ситуациях взаимоотношения его с различными категориями людей, но это вовсе не означает точного и правильного понимания его, общаясь с ним, так сказать, здесь и сейчас.
Дело в том, что синхронного проявления себя в каком-то качестве личности или субъекта одним участником общения и фиксирование, оценка и ясное осознание этого качества на пределе имеющихся у него познавательных возможностей другим участником обычно не бывает. В реальном процессе общения последнее, как правило, осуществляется с задержкой, в одних случаях — с большей, в других — с меньшей. И это обстоятельство, несомненно, тоже не может не осложнять процесс понимания одним человеком другого во время их общения. Замечено, что макро- и микрозапаздывание с реагированием на слова, на их прямой смысл и скрытый в них подтекст, на изменения в эмоциональном состоянии собеседника, выражаемые не только голосом, но и мимикой и пантомимой, и собственные ответы им вдогонку в большей степени осложняют взаимопонимание людьми друг друга, когда они общаются впервые, и они слабее негативно влияют на этот процесс, когда собеседники общаются уже давно и успели приспособиться, образно говоря, к алгоритму выражения мыслей друг друга и к «языку» объ-ектирования сопровождающих их эмоциональных состояний.
Анализируя феномен понимания Другого, было бы большой ошибкой трактовать его лишь как воссоздание внутреннего мира этого Другого в сознании взаимодействующего с ним человека, которое обязательно предполагает взаимопонимание этих двух людей. В действительности понимание может быть как односторонним, так и двухсторонним. Оно может быть полным и распространяться на все личностные и субъективные характеристики человека и относиться ко всем его ипостасям — например, и как гражданина, и как представителя определенной возрастной, половой и национальной группы, и как профессионала, и как супруга, и как родителя, и др. — или означать глубокое проникновение в характеристики лишь какой-то одной из его ипостасей, например, какой он специалист, при слабом проникновении в характер индивидуально неповторимого своеобразия других его ипостасей.
Кроме того, в понимании двух людей друг друга может быть своеобразный перекрест, когда, например, один из них может понимать и принимать другого как супруга и не понимать и не принимать его как специалиста-профессионала. А второй, наоборот, может понимать и принимать его как специалиста в избранной им области труда и не понимать и не принимать его как супруга. И вариантов таких коллизий во взаимопонимании или, точнее, во взаимонепонимании людьми друг друга в повседневной жизни можно встретить очень много.
Пока у нас речь шла о понимании одним человеком другого, не осложненном никакими опосредствующими устройствами, о понимании преимущественно при прямом общении его участников. И действительно, с феноменом понимания Другого мы сталкиваемся чаще всего в общении, когда оно осуществляется, так сказать, в живую, двумя людьми в естественных ситуациях повседневной жизни. И в науке этот вид понимания главным образом и подвергается изучению. И в данной статье именно он выше был рассмотрен в своих основных характеристиках, и были названы объективные и субъективные факторы, которые их обуславливают. Однако помимо описанного и проанализированного проявления понимания в нашей повседневной жизни имеет место еще ряд вариантов понимания Другого, но все они не относятся к сфере непосредственного, прямого взаимодействия одного субъекта общения с другим субъектом общения. Это — понимание Другого, если этот Другой — персонаж художественного произведения, портретное изображение какого-то человека, выдающийся деятель прошлого, когда приходится знакомиться с его жизнеописанием, герой в кинофильме или в спектакле театра, человек подвизающийся в сфере политики или государственной власти, подаваемый нам телевидением или другими средствами СМИ.
Во всех этих случаях понимание человеком этих Других зависит, разумеется, от того, насколько психологически подготовлены к постижению их внутреннего мира и его проявлений в поведении и поступках в предлагаемых обстоятельствах читатели художественной и исторической литературы, мемуаров и биографий, воспринимающие портрет лица, зрители художественных фильмов и спектаклей, пользователи СМИ. Но еще в большей степени понимание этой категории Других оказывается обусловленным тем, а насколько сами писатели, ученые-историки, биографы и мемуаристы, художники-портретисты, драматурги, режиссеры и актеры, специалисты по паблик рилейшенс, работающие в СМИ, бывают способными вызывать нужный им эффект понимания у аудитории созданными их творческим воображением образов людей с присущим каждому из них совершенно конкретным внешним и внутренним обликом.
Надо особо сказать еще о следующем: с техническим прогрессом в нашу жизнь все чаще и сильнее вторгается общение, когда понимание друг друга участвующих в нем лиц зависит от техники и пользующих эту технику людей.
Например, как многие знают, сейчас расцвело пышным цветом так называемое искусство «пиара», когда мастера по лепке образов — имиджмейкеры — подсказывают политикам, кандидатам в депутаты, губернаторам, какие слова на публике, какие действия, воспроизводимые на экранах телевизоров, они должны осуществлять, чтобы вызвать к себе положительное отношение у потенциальных избирателей и получить их голоса во время выборов.
С помощью наработанных технологий эти имиджмейкеры помогают тому или иному политику или претенденту на вакантное место в системе государственной власти войти в образ последовательного государственника, защитника обездоленных и пр., хотя их личностная суть и имеющиеся у них профессиональные качества могут вовсе не соответствовать содержанию их образов, тиражируемых СМИ. И одураченные СМИ граждане искусственно созданную «кажимость» этих претендентов на определенные политические и государственные амплуа принимают за их сущность.
«Понимание» Другого в подобных случаях — результат манипулирования сознанием людей, за которым стоит хорошее знание имиджмейкерами того, каких деятелей, с какими личностными качествами и программой граждане хотели бы видеть на политическом Олимпе, и каких государственных мужей и с какими нравственными и деловыми характеристиками они готовы поддерживать.
* * *
В этой статье речь главным образом шла о психологическом значении феномена понимания Другого и о, так сказать, многоликости этого феномена, а также о факторах, которые определяют его более глобальные и более частные особенности. Лишь коротко была задета и проблема взаимосвязи понимания Другого, отношения к нему и обращения с этим Другим. В дальнейшем общие, особенные и единичные характеристики этой взаимосвязи будут рассмотрены специально. Но важным представляется акцентировать внимание на том, что еще многие аспекты самой психологической реальности Другого, ее содержательной сущности останутся пока недостаточно изученными и ждут научного обсуждения и решения.
При построении своего исследования мы исходили из указанных методологических позиций. Личностное самоопределение, его отдельные особенности как раз и характеризуют целостную, неповторимую и уникальную личность, стремящуюся к воплощению своей сущности через самореализацию, связываемую с ее представлениями о смысле жизни.
Одна из возможностей изучения в нередуцированной форме процесса самоопределения заключается, по нашему мнению, в использовании специально разработанного рефлексивно-инновационного тренинга.
Сущность рефлексивно-инновационного тренинга (практикума), принципы его построения и реализации достаточно подробно рассмотрены в литературе [9, 11, 13, 14]. Можно констатировать, что, только смоделировав личностное самоопределение в рефлексивно-инновационном тренинге.
Постановка такой задачи нам представляется достаточно корректной. Так, проведенный нами анализ результатов успешного применения рефлексивно-инновационного тренинга позволил прийти к интересным и проверяемым выводам. Многие задачи, решающиеся с помощью тренинга, имеют значительное содержательное, смысловое и операциональное сходство как с отдельными составляющими, так и с целостным процессом личностного самоопределения.
Осмысление известных нам представлений о личностном самоопределении с использованием методологического, концептуального и конкретно-методического арсенала игрорефлексики позволило нам разработать собственный тренинг.
Прямое предназначение тренинга — имитация процесса личностного самоопределения. В тренинге имеются возможности как воссоздания процесса личностного самоопределения в целом, так и его ключевых составляющих. При этом не следует забывать и о других возможностях нашего тренинга, которые представляют значительный самостоятельный интерес и ценность.
Во-первых, тренинг может быть использован для активизации процесса личностного самоопределения и коррекции его непродуктивных форм.
Во-вторых, возможно использование тренинга для развития личностного потенциала, обеспечивающего успешность самоопределения. Такую задачу можно определить как развитие способностей к продуктивному личностному самоопределению и повышению уровня понимания смысла жизни.
К приведенным аргументам в пользу релевантности использования рефлексивно-инновационного тренинга как исследовательской процедуры (совокупности процедур) следует добавить еще один. Собственно тренинг можно рассматривать и как формирующий эксперимент. Следовательно, в процессе и в результате тренинга мы должны наблюдать личностные изменения, соотносимые с исходными замыслами и концептуальными принципами. Если быть последовательными, то мало наблюдать определенные личностные изменения или поведенческие проявления. Гораздо более важным является фиксация этих изменений с помощью тех или иных измерительных процедур. Трудности с фиксацией так называемого «эффекта тренинга» — достаточно общая проблема для всех психологических школ и направлений, использующих такой вид практики. В то же время имеются и определенные успехи в решении проблемы регистрации «эффекта тренинга». Приемлемых успехов в этом направлении добились разработчики ряда социально-психологических тренингов.
Рефлексивно-инновационный тренинг также можно рассматривать как социально-психологический. Последнее означает, что подходы и способы, относящиеся к фиксации и оценке эффективности социально-психологических тренингов, могут с успехом быть использованными и применительно к рефлексивно-инновационному тренингу личностного самоопределения.
Как правило, эффективность социально-психологических тренингов оценивается с помощью экспертных или психодиагностических процедур. Пожалуй, не вызовет серьезных возражений утверждение, что использование психодиагностических процедур более привлекательно, а полученные при этом результаты более значимы. В то же время ориентация на использование психодиагностических Кроме содержательно-психологических соображений, мы руководствовались и дополнительными условиями, определяющими психометрические свойства используемых методик, а также особенности как организации и построения эксперимента, так и статистического анализа полученных данных.
1. После проведения тренинга следует ожидать изменений, которые должны найти свое отражения в шкалах используемых нами методик. Для того чтобы гарантировать единство качественных и количественных изменений, нами была применена экспериментальная схема с парными данными. Это обозначает, что было произведено два измерения характеристик одного и того же объекта: до и после воздействия. Существенным фактором, искажающим «эффект обработки», является систематическая погрешность из-за недостаточной тест-ре-тестовой надежности используемых методик. Мы старались учесть это еще на стадии выбора методических средств. Высокая надежность методик выступала в числе необходимых критериев при их выборе.
2. При анализе полученных данных мы стремились к использованию наиболее мощных параметрических статистических критериев. Для реализации последнего необходимо наличие (или постулирование такого наличия) нормально распределенных тестовых баллов методик [4, И].
средств требует соблюдения целого ряда условий, относящихся к психодиагностическим конструктам методик, их психометрическим свойствам, особенностям организации измерения и анализа полученных данных. Несмотря на возможные трудности, связанные с соблюдением всех указанных условий, нами выбран именно такой путь.Перейдем к непосредственному описанию результатов, полученных в нашем исследовании.Рассматривая свое исследование как предварительное и учитывая сложность, многоаспектность и многофакторность личностного самоопределения, мы обратились к изучению его исходной, ключевой стадии. Такая исходная стадия есть не что иное, как возникновение или актуализация кардинальной жизненной ситуации — феномена, сложно связанного как с самим самоопределением, выступая его исходной стадией, так и со смыслом жизни выступающим контролирующим и организующим моментом в решении ситуации. Феномен кардинальной жизненной ситуации достаточно хорошо описан в литературе. Мы в целом разделяем точку зрения, что кардинальная жизненная ситуация — это своеобразная точка остановки на жизненном пути, тонка констатации невозможности должной самореализации. Именно возникновение кардинальной жизненной ситуации запускает процессы переосмысления, которые и составляют «живую ткань» личностного самоопределения [3, 11, 12].К сказанному следует добавить, что мы также разделяем точку зрения, согласно которой кардинальная жизненная ситуация имеет все признаки проблемно-конфликтной и однозначно характеризует личностное самоопределение как психологическую реальность. Важность актуализации именно кардинальной жизненной ситуации в тренинге дает своеобразный ключ к воссозданию всех остальных стадий и этапов процесса личностного самоопределения как рефлексии смысла жизни.Почему мы рассматриваем в качестве первостепенной задачи именно актуализацию кардинальной жизненной ситуации в контексте тренинга личностного самоопределения? Как известно, первое и основное значение слова «актуальный» — важный, существенный для настоящего времени. Для реально протекающего процесса личностного самоопределения самым актуальным как раз и является преодоление кардинальной жизненной ситуации. Актуализация кардинальной жизненной ситуации в условиях тренинга означает установление связи между ситуацией тренинга и реальной личностной проблематикой каждого участника.В своем исследовании мы стремились не только актуализировать кардинальную жизненную ситуацию. Не менее важным является фиксация возникшей кардинальной жизненной ситуации посредством достаточно валидных и надежных психодиагностических методик.При выборе методик мы исходили прежде всего из того, что они должны отражать изменения, затрагивающие личностные образования достаточно высокого уровня общности и организации. Именно изменениями такого рода в первую очередь и характеризуется личностное самоопределение. Изменения глубинных личностных образований в свою очередь обусловливают характер изменений на других уровнях. Череда вторичных и опосредующих изменений определяет особенности динамики процесса личностного самоопределения. Из известных нам исследований, в том числе проведенных в контексте рефлексивно-гуманистической психологии, следует, что ориентироваться нужно на диагностические конструкты личностно-смысловой природы, обладающие свойством интефалъности [1]. В качестве таких диагностических конструктов нами выбраны самоотношение и смысловые установки.Наш выбор самоотношения обусловлен еще одним важным обстоятельством. Последнее состоит в том, что имеется достаточно основательная проработка как в теоретическом, так и в экспериментальном планах положений о сущности, свойствах, месте и роли самоотношения в контексте личностного самоопределения.