Мир психологии

Рецепторная чувствительность

admin — Sat, 20 Feb 2010 15:52:38 +0000

Представляется значимой потенциальной стороной продуктивности восприятия и понимания рецепторная чувствительность. К ней относятся в первую очередь зрительная, слуховая, осязательная и обонятельная способности человека. В зависимости от их остроты познание другого человека и себя может быть более или менее эффективным. Психическими механизмами потенциальной и процессуальной сторон социального познания других людей являются такие феномены, как идентификация, эмпатия, рефлексия, стереотипизация, децентрация.
Суть эмпатии заключается в сохранении собственной позиции в процессе сопереживания. Если же переживания субъектов тождественны, то происходит процесс их идентификации.
Идентификация — это механизм постановки субъектом себя на место другого, что проявляется в виде погружения, перенесения индивидом себя в поле, пространство, обстоятельства другого человека, приводя к усвоению его личностных смыслов. Этот вид идентификации позволяет моделировать смысловое поле партнера по общению, обеспечивает процесс взаимопонимания и вызывает соответствующее поведение.
Идентификация может возникнуть только вследствие длительного наблюдения партнеров друг за другом в разнообразных ситуациях общения и взаимодействия. В процессе межличностного общения происходит постоянное соотнесение различных характеристик участников общения. Результаты таких соотнесений, которые происходят чаще всего со значимыми людьми, и есть идентификация.
Р. Л. Кричевский [4] и Е. М. Дубовская считают, что в основе феномена идентификации лежит процесс межличностной перцепции, который заключается в том, что субъект идентификации сличает свои эталонные качества с ценными для него качествами (характеристиками) значимого другого. Если эти характеристики значимого другого входят в эталонный ряд человеческих качеств субъекта идентификации, но в реальной жизни развиты у него слабо или вовсе отсутствуют , и он хотел бы развивать их у себя в будущем — в таком случае вполне вероятна идентификация со значимым другим по каким-то поведенческим или личностным параметрам.
Рассматривая проблему основных источников развития и коррекции восприятия и понимание себя и других в контексте общения в процессе профессиональной деятельности руководителя целесообразно выделить пять основных источников следующего характера:
1. Восприятие себя через соотнесение (идентификацию, различение) себя с другими. Процесс дает возможность в случае установления идентичности в каких-то отношениях использовать другого в качестве некоторой модели самого себя, модели, удобной для анализа и наблюдения в силу ее внешней заданности, объективированности и самоэксплици-ируемости.
2. Восприятие себя через восприятие себя другими. Особенность источника развития представления о самом себе проявляется, по Л. С. Выготскому, в том, что личность становится для себя тем, что она есть в себе, через то, что она предъявляет для других. Существенно значимым в характеристике этого источника самовосприятия является, как считает Л. А. Петровская, поддержание межличностной обратной связи.
3. Восприятие себя через результаты собственной деятельности. Этот источник развития самовосприятия акцентируется в работах Л. И. Божо-вич, А. И. Липкиной.
4. Восприятие себя через наблюдение собственных внутренних состояний. Самонаблюдение складывается в ходе психического развития человека, проходя при этом путь, аналогичный развитию внешнего восприятия: от бессловесного и несмыслового к словесному, смысловому и предметному.
5. Непосредственное восприятие собственного внешнего облика. Исследование указанного источника самовосприятия представлено, в частности, в ряде эмпирических работ, выполненных А. А. Бодалевым [2; 3] и его последователями.
Мы относим «восприятие», равно как и «понимание», к конкретной ситуации общения, к социальной перцепции, а «познание» — к более глубоким социально-психологическим проблемам изучения человека человеком. Познание позволяет сформировать представления о намерениях, мыслях, способностях, эмоциях, установках и со стороны субъекта восприятия и понять другую информацию о человеке. Восприятие отличается более широкой избирательностью, которая основывается на прошлом опыте познающего, значимости его целей, ожиданиях, намерениях и др.
Другой важной характеристикой потенциальной и процессуальной сторон восприятия и понимания в компетентном общении и деятельности является наблюдательность. Исследования показывают, что люди отличаются друг от друга по умению быть наблюдательными по отношению к окружающим нас людям, по способности фиксировать мельчайшие колебания в их внешнем поведении и делать заключение об истинном характере изменений в их настроении, замечать мало замеченные большинством из нас особенности их поведения или внешнего облика и за ними видеть существенное в личности.
Динамичными характеристиками проявления процесса социального познания являются не только процессуальная сторона, но и взаимодополнение и взаимозависимость вербальных и невербальных средств коммуникации.
Результирующей стороной познания выступает, с одной стороны, оптимальность процесса восприятия и понимания, а с другой — соответствие воспринятого объекта социально-перцептивному эталону. Одним из результатов познания должно стать определение руководителем реального психологического состояния у себя и другого по общению.
Следовательно, важнейшей сущностной характеристикой, по нашему мнению, выступает способность руководителем системного отражения социальных субъектов, что и является его компетентным познанием в деятельности и общении.
Потенциальной стороной понимания является интеллектуальная составляющая, способность перевести чувственное в рациональное, компетентность в понимании себя и другого в общении. Руководителю важно учитывать необходимость осмысления своего восприятия человека, что является условием познания и общения. Мышление здесь представляет собой деятельность, в ходе которой руководитель, взаимодействуя с субъектом-объектом, выявляет некоторые неизвестные ранее стороны, свойства последнего, получает новое знание о нем. Основная функция мышления человека — получить новое знание о субъекте общения. Понимание как один из компонентов мышления связано в этом случае не столько с процедурами получения нового знания, сколько с процедурами его интерпретации, наделения знания соответствующим смыслом. Интерпретация является важной психологической составляющей понимания, таким процессом соотнесения отраженного в знании объекта понимания со структурой личностного знания, в результате которого объект приобретает операциональный смысл для понимающего субъекта.
Одним словом, знания о субъектах общения являются психологическими предпосылками и основанием формирования их понимания руководителем и поэтому важным условием в его продуктивной управленческой деятельности.
В ситуациях, в которых нужно что-либо понять, у руководителей возникают, по меньшей мере, три различающиеся по психологическим механизмам формы понимания. То, какая форма понимания возникает у руководителя, зависит от типа конкретной ситуации и характера осуществления в нем мыслительной деятельности. Иными словами, в какие обстоятельства социальной реальности, требующие понимания, попадает руководитель и какую задачу он решает в этих обстоятельствах. При решении задачи на распознавание возникает понимание-узнавание, при решении задачи на доказательство — понимание-гипотиза, решая задачу на конструирование, руководитель достигает понимания-объединения. Здесь можно выделить две основные группы факторов.

Другой как «не-я» и феномен дистанции между политиком и его коммуникативным партнером из массы

admin — Wed, 20 Jan 2010 15:58:30 +0000

Все перечисленные критерии восприятия лидера как другого означают дистанцию между политиком и воспринимающим его человеком из массы. Политик это особый другой, особый предмет мира, лежащего за пределами человеческого «я», отличающийся от других людей непреодолимым расстоянием. В контексте феноменологического понимания политической психологии дистанция как раз и делает политика крупным лидером в глазах воспринимающих. «Большое видится на расстоянии». Если мы принимаем большое в качестве данности, то расстояние предстает мимолетным качеством, которое можно сокращать или увеличивать по желанию. Но в политике происходит процесс создания большого в лице лидера, независимо от того, соответствуют ли этому образу реальный масштаб личности политика и его политический вес. И логическим стержнем, на который нанизывается образ лидера служит дистанция между ним и его потенциальными сторонниками. Поэтому расстояние нужно задать искусственно в виде рекламы, либо оно продуцируется общественным сознанием спонтанно. В любом случае без дистанции образа политика не возникнет. И рядовой сторонник практически не контролирует дистанцию, так как она задается извне: коллективным сознанием или рекламой. Более того, у простого человека, как правило, нет шкалы для измерения и коррекции этого расстояния.
Другой важный момент дистанции — ее принципиальная недостижимость, так как принципиально невозможно достичь целого (а лидер, в известном смысле, - это функция целого), оставаясь его частью. Можно только выйти за пределы группы сторонников и воспринимать его как значимого другого со стороны, но уже не как своего лидера.
В политической рекламе, которая содержит два витка рекламной спирали, ознакомительный и утвердительный, — дистанция создается уже на этапе создания предельно общего образа (ознакомительный этап), до непосредственных мотивов поддержки. Четкие мотивы поддержки создаются на стадии утвердительной рекламы, которую в большей степени можно соотнести с пониманием политика, чем с восприятием. В процессе понимания дистанция обретает ощутимые, конкретные очертания.
Наряду с базовым отличием политика от себя и себе подобных («не-я») и представлением о нем как неизбежном важным различием является различие политиков между собой, которое и позволяет иметь более определенные представления о политиках. Ясно, что политический лидер патримониального типа (отец нации, региона, авторитарный лидер) отличается от лидера — депутата, критика, интригана, общественника, бюрократа-управленца. Все они относятся как «Другие» друг к другу, в то же время, оставаясь другими для рядового гражданина. Таким образом, складывается и функционирует естественная структура для понимания, сравнения и оценки политиков.

Особенности первых впечатлений о другом человеке у заикающихся, прошедших курс логопсихотерапии

admin — Sun, 20 Dec 2009 16:00:08 +0000

ПЕРВОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ о другом человеке есть сложный психологический феномен, который может быть взят за единицу изучения процесса межличностного восприятия [1—8]. Это — обязательно эмоционально окрашенное представление (образ) другого человека с элементами возможного прогноза взаимодействия с ним. По мере своего формирования первое впечатление становится все более определенным, осознанным, вербализуемым, полным и точным, субъективно адекватным. Первое впечатление, чтобы его можно было по праву назвать именно первым, формируется в ситуации временного, а значит, и пространственного ограничения (первые несколько 2—10 минут контакта, возможно только визуального).
Немаловажной характеристикой впечатлений, в том числе и первого, является его СИЛА. О силе впечатления можно судить по тому, как реципиентом оценивается эффект воздействия на его психику другого человека. Сильные впечатления вызывают или выражаются в глубоких эмоциональных переживаниях, часто неожиданных, активизирующих или дезорганизующих переосмысление жизненного контекста, переоценку ценностей.
У впечатлений есть свое СОДЕРЖАНИЕ, которое является результатом отражения субъектом восприятия другого человека в конкретной ситуации в определенном, направленном на решение различного типа коммуникативных задач, взаимодействии с ним. Понятно, что в отдельный (ограниченный) момент времени человек (объект восприятия) может проявить себя не во всей своей полноте, — к каким его характеристикам будет привлечено внимание, зависит в большей степени от установок, целей, ценностей, состояния, жизненного опыта реципиента. Безусловно, он может намеренно себя презентировать и тем самым управлять вниманием реципиента, целенаправленно формируя в ce6fe тот или иной образ, стараясь понравиться (или не понравиться), запомниться, обыграть ситуацию взаимодействия от вынужденной до событийной, судьбоносной. Но для этого надо пройти школу актерского мастерства. Большинство людей такой школы не имеет, хотя у каждого из нас повседневно возникают первые впечатления от встреч с незнакомыми людьми, мы их как-то анализируем, интерпретируем и решаем, каждый сам для себя, — доверять им или нет, придавать им значение и какое именно. Получается, что ДОВЕРИЕ К ДРУГОМУ производно от ДОВЕРИЯ К СЕБЕ, своему впечатлению о другом.
Человек многолик и изменчив, и в то же время сущностные его характеристики постоянны. Кому-то нескольких минут достаточно, чтобы составить о человеке вполне определенное впечатление и не сомневаться в его верности, а для кого-то незнакомый — тайна, в которую он не хочет или не может проникнуть. Надо ли убеждать, что наши впечатления о людях прежде всего СУБЪЕКТИВНО-АДЕКВАТНЫ, а потом уже АДЕКВАТНЫ, то есть точны, верны, соответствуют истине. И каждый (осознанно или интуитивно) сам для себя определяет границу проникновения во внутренний мир другого человека.
Трудно живется людям, не доверяющим своим впечатлениям и знающим, что сами они производят на других не адекватное своей сущности впечатление, являются не теми, за кого их принимают, что их неправильно идентифицируют. К такой категории можно отнести больных логоневро-зом — людей, страдающих нарушением речевого общения в форме заикания. Как показывают многочисленные исследования, контакт с незнакомым человеком пугает заикающихся из-за возможного непонимания, неверного (неблагоприятного) впечатления о себе. Они так сосредоточены на своем напряженно-судорожном состоянии, на технике речевого самовыражения, что с трудом ориентируются в ситуации общения (видят ее очень узко), в состоянии собеседника (ищут дополнительных своему состоянию характеристик), могут быть не гибки и не находчивы, несвоевременно устанавливают активную обратную связь. При этом большинство из них считает себя очень впечатлительными, они надолго запоминают негативный опыт общения, застревают на анализе его нюансов. Недоверие логоневротика своим собственным впечатлениям, порожденное негативным опытом общения, заставляет его перестраховываться и не доверять незнакомым людям.
Задачей нашего экспериментального исследования стало выявление наличия (сохранения) перечисленных выше особенностей первого впечатления о другом человеке у заикающихся, прошедших активный полуторамесячный лечебно-обучающий курс семейной групповой логопсихотерапии (в основе — методика групповой логопсихотерапии Ю. Б. Некрасовой), а во время эксперимента проходивших 2-недельный курс контрольно-поддерживающей логопсихотерапии (данная методика социореабилитации лого-невроза состоит из 4-х основных этапов: I — диагностический — подготовительный (6—10 месяцев), II — сеанс эмоционально-стрессовой терапии, на котором происходит «снятие» симптомокомплекса заикания (1,5 часа), III — активный курс групповой семейной логопсихотерапии (1,5 месяца ежедневных 8—10-часовых комплексных занятий), IV — контрольно-поддерживающая логопсихотерапия, спустя 6 месяцев после III этапа (2 недели).
Предполагалось, что успешное прохождение всего курса социореабилитации должно снять у пациента недоверие к себе и другому человеку. Этот эффект рассматривался нами как производный от овладения участниками группы умениями и навыками оптимальной речевой коммуникации и активного стремления к максимальному преодолению недуга, в формировании у пациентов позитивного образа себя, в умении производить позитивное впечатление на других (прежде всего стремлением к самосовершенствованию), в переносе в ситуации общения фокуса внимания с себя на другого человека, в учете его состояния и желания взаимодействовать, в стремлении быть адекватным ситуации и целям общения.
Мы обследовали 8 пациентов, 6 их родственников и 5 выпускников предыдущих групп по трем специально разработанным методикам: 1) — незаконченные предложения (установки на контакты с незнакомыми людьми, доверие впечатлениям, оценку впечатлительности); 2) — классификация фотографий (стиль отбора и оценки информации о незнакомом человеке, особенности впечатления, оценка впечатлительности, открытости и избирательности контактов с незнакомыми людьми, доверия (уверенности в правильности) своим впечатлениям; 3) — экспериментальная ситуация реального (парного) контакта с незнакомым человеком на 3-х этапах: I — визуального контакта; II — знакомства (обмен информацией друг с другом); III — впечатление о партнере после его участия в импровизированном концертном выступлении. Цель последней методики — выявление особенностей первого впечатления (в сравнении с последующими) в ситуации реального взаимодействия с незнакомым человеком.
По двум из этих методик (методике незаконченных предложений и организации реального контакта с незнакомым ранее человеком (в данном случае — участником логопсихотерапевтической группы)) было также обследовано 16 студентов-психологов (V курс, возраст 21—28 лет), которые принимали участие в экспериментальной работе группы семейной логопсихотерапии.
В данной статье приводятся только сравнительные данные пациентов и студентов как наиболее близких возрастных групп и показательных по проблемам общения. Кратко охарактеризуем группу пациентов: все они до прохождения социореабилитации по данной методике ранее уже неоднократно и безуспешно лечились от заикания, имели тяжелую или среднюю степень выраженности речевого недуга и высокую невротизацию; Г. В. — 45 лет, образование высшее, инженер; К. Н. — 17 лет, студентка I курса ф-та психологии; Л. А. — 33 года, образование высшее, инженер; М. С. — 22 года, студент V курса института культуры; М. Л. — 39 лет, образование высшее, экономист; П. Ю. — 29 лет, образование высшее, домохозяйка; П. А. — 22 года, студент V курса ф-та психологии; С. А. — 28 лет, образование среднее специальное, техник.

Результаты обследования пациентов по методике «Классификация фотографий»

admin — Fri, 20 Nov 2009 16:01:17 +0000

Анализу подвергнуты результаты 6 пациентов (Г. В., Л. А., М. С, С. А., К. Н. и М. Л.) (двое -П.А.иП. Ю.-в день обследования отсутствовали). Выявлено следующее:
1. По критерию «доверие-недоверие в общении»: осторожное, недоверчивое отношение к незнакомым людям у Л. А., К. Н., Г. В. Обоснование — «легко ошибиться» (Г. В.), в большей степени уверена в своих негативных впечатлениях, чем позитивных (К. Н.), привык думать о человеке сначала хуже (Л. А.). У М. С. больших проблем в общении с незнакомыми нет, трудности возникают только с людьми с апломбом («хотя это и интересно»), но он считает, что первые впечатления настолько неуловимы, что им лучше не доверять, хотя опыт указывает на их правильность. Можно заключить, что М. С. — «перестраховщик». У М. Л. равнодушно-требовательное отношение к незнакомым, но в то же время — стремление оценивать их объективно, высокая избирательность в контактах. Большой интерес к людям пожилым и проблемным: «с ними легче общаться», «нет достаточного опыта общения с «нормой».
2. По критерию «когнитивной простоты-сложности». Когнитивно-сложный стиль отбора и оценки информации при классификации фото у 3-х пациентов — М. С. (он пытается по самостоятельно выделенным различным основаниям ранжировать фотографии), у Л. А. и С. А. (они выделяют различные основания и по некоторым из них ранжируют фото). Когнитивно-простой стиль также выявлен у 3-х пациентов — у К. Н. (выделяет одно основание «совместимость людей», или же не указывает основания), у М. Л. (пол, возраст, предполагаемая профессия — основания для группировки фото), у Г. В. (выделяемые им основания — пол, возраст, наличие фона, галстуков у мужчин, ширина улыбки, естественность — позерство).
3. По критерию «знакомый тип людей — незнакомый». У всех пациентов доверие вызывают пожилые люди или знакомые (узнанные) на портретах. Большая склонность к стереотипизации (видеть в незнакомых людях черты похожих на них внешне знакомых) у К. Н., М. Л., С. А.
4. Индивидуальные особенности. С помощью данной методики можно выделить основные коммуникативные проблемы пациентов: У 45-летнего Г. В. — недоверие к людям, готовность сотрудничать с людьми терпимыми, добродушными, спокойными, душевными, обаятельными; у 17-летней К. Н. — большое количество проблем, можно говорить о коммуникативной неумелости и стремлении к их преодолению; у 33-летнего Л. А. — недоверие к людям, недостаток опыта общения с мужчинами, желание работать с людьми, готовыми хорошо работать; у 39-летней М. Л. — желание самоутверждения, обретение силы воли; у 28-летнего С. А. — самовыражение, поиск меры раскрепощенности, готовность к работе с рассудительными, сдержанными, спокойными, уверенными в себе людьми. У одного 22-летнего М. С. нет особых проблем в общении, есть настрой на рабочий контакт с самыми разнообразными людьми, в том числе и неприятными.
Отметим также противоречивость в оценках и симпатиях, которая обнаружилась при раскладывании фотографий у С. А. и К. Н. (например, о портрете № 1: «очень простая; даже слишком — трудно будет общаться»; «не нравится»; мужские лица впечатляют и пугают).
Говоря о группе пациентов в целом, отметим, что особой впечатлительности объективно не было зафиксировано ни у кого. Самые сильные впечатления при узнавании или знакомых лиц, или похожих на знакомых, желание поделиться особо своими впечатлениями и узнать дополнительную информацию о незнакомцах не проявил никто.
ОБЩИЕ ВЫВОДЫ по проведенному исследованию особенностей первого впечатления о другом человеке у заикающихся, прошедших курс групповой семейной логопсихотерапии, следующие:
1. Достаточно серьезные коммуникативные проблемы выявлены не только у заикающихся, но и студентов-психологов выпускного курса, что подтверждает значимость процесса коммуникации в жизни человека и необходимость для всех овладения приемами эффективного общения.
2. У заикающихся курс логопсихотерапии всех проблем общения снять не может, и в то же время отмечено, что особых трудностей в общении они не испытывают, если члены их семьи входили в группу поддержки и являются когнитивно-сложными, доброжелательными, толерантными и терпимыми. Участие в работе группы логопсихотерапии дает всем участникам возможность приобрести уникальный коммуникативный опыт, опыт личностного роста и сделать пациентов свободными от своего недуга. Во многом это достигается благодаря групповой сплоченности, формированию адекватной самооценки, развитию рефлексии и артистичности.
3. Первые впечатления, получаемые от восприятия незнакомого человека, с трудом вербализуются, особенно больными логоневрозом, — в то же время они имеют большое значение в прогнозе последующих контактов и взаимоотношений («эффект первичности»). Выявлено, что недоверие к позитивным первым впечатлениям сохраняется и у некоторых пациентов, успешно прошедших курс логопсихотерапии. Но здесь логично предположить, что это недоверие уже другого качества, — оно порождается пониманием того, как много поправок надо вносить в анализ своего впечатления, желанием полноценного диалогического общения и осознанием того, как трудно «попасть в точку» при первом контакте.
4. Первое впечатление отличается от последующих меньшей полнотой и степенью определенности, яркостью, силой, содержательностью. Но оно может быть и точным, и верным, и полным, и сильным, и вполне определенным, что зависит от готовности к таким впечатлениям реципиента, его сензитивности и открытости, меры сложности объекта восприятия.
5. У больных логоневрозом, прошедших курс социореабилитации по методике групповой семейной логопсихотерапии, впечатления отличаются большей степенью субъективной адекватности. Они склонны выделять среди незнакомых людей — людей «группы поддержки». Что особо удивляет при знакомстве с участниками логопсихотерапевтических групп, так это желание пациентов общаться полноценно, их настойчивость, инициатива в выступлениях, в обретении (освоении) искусства производить не просто хорошее, а яркое, «потрясающее» впечатление на других. У многих проявляется желание стать артистами, лекторами, дикторами, вести занятия с другими пациентами, работать в сфере «человек-человек», — в данном случае это явление не просто компенсации по линии дефекта, а гиперкомпенсации, что в психологии и дефектологии известно под названием «феномен Демосфена».

Семиотическая роль «Другого» в эстетической реальности киноискусства

admin — Tue, 20 Oct 2009 16:18:45 +0000

Едва ли не общим местом современной гуманитаристики, особенно отечественной, становится теперь критика прежней научной парадигмы, центром- которой на протяжении всего XX века был «Другой» М. М. Бахтина. «Сегодня, — утверждает Славой Жижек, — большой Другой стремительно дезинтегрируется» [2. С 91]. Слово «большой» применительно к «Другому» заставляет нас отвлечься от проблем отечественной философии и вновь вспомнить о Жаке Лакане, обошедшем молчанием бахтинского «Другого», но зато указавшего на Венские корни этого термина. Иными словами, не М. М. Бахтин, а 3. Фрейд с отеческой инстанцией «Сверх-Я», с «мертвым Отцом» и другими категориями, содержащими концепт «Другого», должен быть объектом критики. Между тем современные попытки провозгласить смену вех указывают на абсолютное невнимание научного дискурса к реальному материалу, объекту описания, который, как и прежде, говорит на теперь уже не модном языке, где «Другой» остается главной единицей, грамматическим ядром высказывания. Речь, как минимум, идет о языке киноискусства, обнаруживающим маниакальную настойчивость в воспроизводстве образов ушедших, как нам казалось, в далекое прошлое Отцов. Их присутствие в эстетической реальности заставляет нас строить свой анализ на аксиоме: какие бы манипуляции не осуществлялись с «большим Другим», его способность генерировать смыслы от этого не уменьшается. Даже физическая смерть «Другого» не прекращает процесс семиозиса. Пространство се-миосферы (Ю. М. Лотман), среды обитания человека культуры, по-прежнему структурируется образом «Другого». Этот отнюдь не новый тезис и будет положен во главу угла нашего анализа фильма Питера Гринуэя «8]/2 женщин». Цель настоящей статьи — показать, как осуществляет свою работу бессмертный «Другой» в пространстве языка кинематографической реальности.
Речь в фильме «8j/J женщин» идет о главной для самого Гринуэя проблеме отношения с предшественниками — великими итальянскими мастерами кино, символическими отцами, художниками, создавшими в кинематографе недосягаемый канон. Это, судя по предыдущим фильмам («Чрево архитектора» и «Контракт рисовальщика»), Пазолини, Антониони и вот теперь Феллини. Гринуэй внутреннюю сыновнюю проблематику частного психологического характера переводит в образный ряд картины. В центре повествования — семейная драма, правда, лишенная Эдиповой подоплеки: сын — Стори Эмменталь, отец — Филипп Эмменталь и мать, умершая в самом начале киноповествования женщина. Смерть жены и матери, хозяйки могущественного дома финансовых магнатов Эмменталей, заставила двух мужчин объединиться, чтобы вместе переживать горе. Желая помочь отцу отвлечься от тяжелых мыслей и воспоминаний, сын, Стори, приглашает его в кино, на фильм Федерико Феллини «8j/J». Глядя на похождения героя Мастрояни, Эмменталь-старший решает последовать его примеру: он заводит гарем и окунается в беспорядочные и запутанные отношения с женщинами-наложницами. Однако очередная обитательница дома Эмменталей, превращенного в сераль, обворожительная Пальмира, оказалась женщиной-идеалом для Филиппа. В нее же отчаянно влюбляется и Стори. Пальмира оказывается персонификацией лакановского Желания, вокруг которого строится символическая реальность, «бытие в языке». Проблема заключается в том, что осуществление Желания, к которому так стремится субъект, грозит смертью. Субъект культуры жив до тех пор, пока объект Желания смутен и недостижим. Как только он овладевает сакральным смыслом Вещи, срывает с нее покрова символического, так сразу происходит обнуление бытия, оно исчерпывается, утрачивает статус Реального. Эту прописную истину Ж. Лакана испытал на себе Эмменталь-старший, Филипп умирает в момент достижения абсолютного счастья любви, в объятьях любимой и единственной женщины, Пальмиры.

Признание незыблемости божественной дистанции между «Я» и «Другим»

admin — Sun, 20 Sep 2009 16:19:42 +0000

Признание незыблемости божественной дистанции между «Я» и «Другим» открывает для субъекта перспективы бытия в языке. Тривиальное нарушение этого расстояния, какое бы сильное желание нас к этому ни подталкивало, перечеркивает становление субъекта в языке. До мужественного акта передоверения абсолютного означающего «другому с маленькой буквы» наше нарциссическое желание замкнуто на собственном зеркальном отражении. Есть «другой» — объект либидинального инвестирования, — но он находится в иной реальности, не в зеркале, не в зеркальной плоскости двери шкафа, пусть и подаренном отцом вместе с именем Эмменталь. Первый и ни с чем не сравнимый дар отца, открывший сыну возможность убедиться воочию, каким сокровищем — собственным отражением — тот обладает. Но это — роковой дар (речь идет о сцене в спальне Стори у платяного шкафа с зеркальными дверцами), ибо после знаменательного открытия в зеркальной плоскости мертвый объект — отражение — стягивает на себя либидо Стори.
Между тем сам Филипп Эмменталь имел несколько иной опыт поразительного знакомства с «Другим». Он предстал перед маленьким Филиппом во всей своей красе, могуществе и величии как идеальная форма мужественности отца, добавим — живого отца. Ему обязан Филипп всеми достижениями своей жизни. «Может быть, поэтому я и стал хорошим архитектором. ...Анатомия моего отца невольно повлияла на мою профессию и всю дальнейшую карьеру. А с тобой такого не было?» (о влиянии вдеального объекта на внутренние процессы развития психики ребенка см. [3]).
Перед нами два типа онтогенеза, в чем-то сходные и в чем-то различные истории индивидуальной эволюции отца и сына. Ясно, что в судьбе каждого определяющую роль сыграл именно его отец, с фигурой которого связано появление некоей идеальной формы, образа, давшего начало становлению субъекта. На структуре зримого и на определенном миметизме строятся индивидуальный рост и отношения с реальностью. И здесь Гринуэй вновь дает нам почувствовать, что именно Лакан повлиял на его художественную рефлексию. Очевидно, что судьба отца и сына дает нам примеры разных направлений семиозиса, траекторию которых определяет отражение — увиденный образ, влияющий на процесс идентификации и определяющий ее форму. Этот внешний образ, говоря словами Лакана, является формирующим звеном в сложной цепи становления субъекта в языке. Ведь именно проблема освоения языка, точнее, языков — математического и латинского — приобретает для Стори невероятную значимость. Известно, что с одним из них у Эмменталя-младшего связано болезненное переживание, глубокая и незарастающая психическая травма, полученная в детстве из-за того, что мальчику не давалась латынь. Неудачи в овладении математическим языком не воспринимаются так трагически, как неспособность к латыни. «Как будто тот, кого так нестерпимо любишь, взял да и посмеялся над тобой», — с грустью говорит Стори.
Не будем забывать, что латынь — мертвый язык, на котором невозможно осуществить речевую деятельность [13]. Его коммуникативная функция равна нулю, так как он не связывает нас с другими (за редким исключением немногочисленных профессиональных сообществ) носителями живого разговорного языка, скажем, с живым «другим с маленькой буквы». Однако это ведь и язык богослужения, священный язык, осуществляющий высшую коммуникацию — связь индивида с Богом, Отцом Небесным. Мертвый язык мертвого Отца, обнаруживающего удивительную способность жить в сознании субъекта и занимать там место Буквы, леденящего смертельным холодом Закона, исключающего саму возможность «договориться», построить какие-либо отношения, кроме признания верховенства власти Божественного Слова.
Очевидно, ситуацию неспособности Стори к овладению языком мертвых отцов можно сравнить с некими архаическими обрядами инициации, прохождение которых связано в том числе и с приобщением к тайному знанию. Сакральную информацию хранят обитатели загробного мира, через своих представителей, «учителей», даруют ее посвященным, отнимая при этом иллюзию райского существования, вечного и счастливого мира детства. Этот язык, представляющий собой систему табу, не дается профанам. Лексический состав данного языка и его грамматика резко очерчивают культурное пространство, дробят некогда целостный мир индивида на иерархические миры, проводят непроходимую границу между субъектом и «Другим». Оказывается, что, наталкиваясь на мертвый язык латыни, Стори испытывает боль разочарования, страдание от первой потери. «Плотность коммуникативных ограничений, запретов, табу «вырезает» особую конфигурацию ответственности и вины за проявление моих желаний и реализацию наслаждения. Super-ego суть продукт сворачивания, интериоризации своеобразного зонда контроля, формирующего особую форму самоидентичности: топологию социального, морального субъекта», — говорит А. Ш. Тхо-стов, повторяя мысль Фрейда [14. С. 10].
С другой стороны, здесь как бы разыгрывается библейская драма Сына, призывающего Отца не оставлять Его один на один с предначертанием судьбы. «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Эти последние слова Христа в земной жизни, обращенные к Богу-Отцу, остаются без ответа. Тот, кого так любишь, вдруг отвечает тебе на мольбу о помощи безмолвием. Очевидно, типологически данная ситуация может восприниматься и как некий универсальный момент истории каждой индивидуальной жизни, как точка в развитии, когда желание наталкивается на жесткое сопротивление того, кто его безусловно удовлетворял. Разумеется, это — мать, ее тело, с которым ассоциируется до определенного момента младенец. Затем сим-биотические связи рвутся, и место матери занимает отец. Прозрачная среда затемняется, уступает место непрозрачной. Эти изменения требуют кардинальной перестройки языковой системы: первичный материнский язык сигналов, обеспечивающий свободный и беспрепятственный ток желания в цепи «потребность-удовлетворение», утратив свою эффективность, замещается языком отца — более сложной знаковой организацией. «...Желание человека оформляется... как желание Другого, где потребность представлена поначалу лишь сохраняющейся в этом желании субъективной непрозрачностью... Контуры желания начинают вырисовываться на той пограничной кромке, где требование отрывается от потребности; это та самая кромка, которую требование, призыв которого способен стать безусловным лишь в месте Другого, создает в форме изъяна, который может привнести потребность, — изъяна, заключающегося в отсутствии всестороннего удовлетворения и именуемого обычно «тревогой» или «тоской»» [7. С. 168].
Таким образом, языковой кризис Стори связан прежде всего с невозможностью артикулировать желание, разумеется, желание «Другого». Хотя правильнее было бы сказать, что лингвистическая фрустрация основана на невозможности быть желанием «Другого». Не будет большой ошибкой признать языковую политику мертвого Отца сугубо кастрационной, налагающей на индивида тяжкое бремя запрета на свободный ток желания от «Я» к «Другому». Ведь говорить, в данном случае на латыни, значит проявлять фалличность. Однако что получится, если воображаемая идентификация толкнет индивида на то, чтобы занять место «Другого», в сущности, стать «Другим»? Иными словами, артикуляция желания — выражение его на языке объекта — сминает границу между субъектом pi «Другим», вколачивает одно в другое. Это с позиции Божественного «Другого» (некоего символического порядка) недопустимо, ведь тогда желание, устремившись в несимволическое русло, сметет все на своем пути, и прежде всего самого субъекта. Язык, точнее, его незнание выступает в роли разделительного барьера, непреодолимого препятствия между индивидом и объектом желания, «Другим». «...Порядок означающего (Другой с большой буквы) и порядок наслаждения (Вещь как его воплощение) предельно гетерогенны, несоразмерны; какая-либо согласованность между ними структурно невозможна... Как только поле означающего пронизывается наслаждением, — пишет Жижек, — это поле становится несоразмерным самому себе, пористым, перфорированным. Наслаждение — это то, что не может быть символизировано, его присутствие в поле означающего может быть определено только по дырам и возмущениям в этом поле. Так что единственно возможным означающим наслаждения является означающее нехватки в Другом, означающее неполноты Другого» [1. С. 128]. Однако верно и то, что Стори никакой «нехватки в Другом» не испытывает. Его интересует только собственный нарциссиче-ский образ, точнее, деталь, до других ему нет дела. Является ли данная ситуация непреодоленного нарциссизма последствием семиозиса, начало которому положил зеркальный образ, отражение в створке зеркального шкафа, подаренного отцом?
Иное направление принимает траектория пути символической идентификации Филиппа, отца Стори. Как мы помним, здесь семиотическая модель субъекта выстраивается также на структуре зримого, но на разглядывании не своего зеркального образа, а тела отца. «Другой» здесь центрирует внимание ребенка, фокусирует взгляд и задает необходимые координаты идентификации. И мы знаем, что процесс становления субъекта проходил посредством овладения языком математических символов. «Другой», идеальная форма идентификации, находит свое выражение в мужском языке математики. Этим языком, по мысли Филиппа, владеют настоящие мужчины: творцы, гении, воплощающие идею мужественности, фаллическую идею в вещах, то есть в наиболее амбициозных сооружениях — в ракетах, в архитектуре высотных зданий pi т. п. Получается, что в данном случае ощущение нехватки выталкивает личность ребенка из статического состояния и погружает в символический поток языка, связующий его с идеалом. От чьего имени говорит субъект? От имени отца. В речи субъекта говорит Отец, правда, по Фрейду, Мертвый Отец.
Для Стори отражение — фантазм, функционирующий в качестве экрана, который закрывает доступ к «другому с маленькой буквы». Для Филиппа внешний образ структурирует символический порядок и, в конечном счете, не только определяет его становление (Филипп — крупная фигура в финансовом мире, у него очень высокий социальный статус и т. д.), но позволяет найти полное удовлетворение своего желания в «другом». Стать желанием «другого».

Сцены из фильма М. Антонио-ни

admin — Thu, 20 Aug 2009 16:22:33 +0000

Вспомним, чтобы лучше понять происходящее в разбираемом кинотексте, сцены из фильма другого режиссера, великого итальянца М. Антонио-ни, которого Гринуэй мог бы также воспринимать как отца, если бы тот не был все еще живым отцом, и отыгрывать на его фигуре свои комплексы. Вначале обратимся к финальной сцене «Blow-up», пантомиме игры в теннис (об этом см. [5]). Здесь пустота, то самое Ничто, о котором мы только что говорили, вдруг приобретает черты вещи и начинает звучать для субъекта как нечто реальное, наполненное материальным смыслом предмета, мяча. Означенное Ничто, отсутствие, вбирает в себя признаки Нечто. Однако фантазм, звуковая галлюцинация появляется, когда Томас (Давид Хам-мингс) начисто смешивает реальности, когда воображаемая действительность игры подменяет собой неигровую действительность реальной жизни. Наш герой под взглядом «другого» встраивается в иную реальность, начинает играть предложенную ему роль. Он подает мяч (надо заметить, несуществующий мяч), тем самым определяя свое место в системе этой реальности, целиком захватывающей и подчиняющей его, не имеющей объективного измерения галлюцинаторной яви.
Обратим внимание на стратегию перехвата взгляда. Ее реализация, как показывает М. Антониони в ряде своих наиболее знаменитых картин, позволяет субъекту без особого труда решить проблему перемещения в точку «Другого», стать на его место и оттуда якобы объективно видеть мир. Если мы вслед за Ю. М. Лотманом (об этом см. [10]) соединим взгляды героев «Фотоувеличения» прямыми линиями, то окажется, что фигура треугольника будет главной и структурирующей пространство фильма. Причем наличие точки В («другой с маленькой буквы») позволяет субъекту, находящемуся в точке А, посредством перехвата взгляда завершать геометрическую фигуру в точке С (несуществующий «Другой с большой буквы»), замыкать цепь желания, скажем, желания объективно видеть. Элементарным примером того, как действует данное оптическое устройство, показывает сцена в пабе, где Томас встречается со своим агентом. Деловая встреча прерывается появлением человека, который возится вокруг автомобиля фотографа. Замечает подозрительного мужчину Рон (Петер Боулс). Томас обращает внимание на незваного гостя только после того, как видит устремленный куда-то в сторону взгляд Рона. Затем он перехватывает взгляд агента, как бы ложится на курс и скользит по нему к точке появления человека, стремящегося вскрыть машину. На этом простом примере можно выявить ряд конституционных принципов, лежащих в основе данной оптики. Главным, пожалуй, является ее ненадежность. Именно этот признак является фундаментальным. Объект, как мы помним, все время ускользает, выяснить доподлинно, чего хотел человек, не удается. Тому, кто пользуется такой оптикой, приходится достраивать объект самому, складывать в уме причины, которые помогли бы объяснить происшествие, то есть полагаться на интерпретацию, а не на объективное видение.
И другим отнюдь не факультативным признаком модели является то, что в рабочее состояние ее приводит наличие «другого с маленькой буквы». Без точки В пространственный ряд окружающего мира не сложится, грубо говоря, субъект вообще перестанет видеть, утратит контакт с объектом. Таким образом, «другой» в данном случае выполняет необходимую протезирующую функцию, причем скажем сразу, что выполняет плохо. Он должен помогать объективно видеть вещь, и внешне так оно и есть, но не по существу. Ибо всякое новое приближение, увеличение кадра лишает вещь ее прежнего измерения. Точка В представляет собой опорный узел, некое транспортное средство для доставки субъекта в место События, в лаканов-скую точку «нехватки в Другом». Преодолевая барьер языка, которым субъект сепарирован от объекта желания, «другой с маленькой буквы», вернее, его взгляд устраняет нехватку. Однако ясно, что якобы устраняет, ибо на самом деле он лишь подчеркивает недостачу. Мы помним, что «Другой» у Ан-тониони всегда исчезает, как только субъект к нему приближается. Захватить чей-то взгляд и по нему направиться к объекту означает, что такая практика приведет в мир фантазмов. Геометрия этого мира характеризуется тем, что точка С будет находиться в виртуальной плоскости, ускользать от фиксации. Пространство, стало быть, будет расползаться, а субъект галлюцинировать.
Можно было бы задаться вопросом: не лучше ли отказаться от посреднических услуг «другого с маленькой буквы», отбросить громоздкую ортопеди-ку и установить контакт, так сказать, с глазу на глаз? Однако в этом случае выявляется какая-то пространственная заданность, препятствующая развертыванию простой, но надежной коммуникации внутри системы «Я-ОН». Между участниками диалога неизбежно возникает третий, мертвая вещь, сминающая коммуникацию, но неизбежно восстанавливающая треугольную модель мира. Наличие мертвого другого, например, фотографии трупа в сцене несостоявшегося объяснения Томаса с Патрицией (Сара Милз), выполняет функцию фантазма, по природе своей вещи, все время ускользающей от материализации, четкой репрезентации в языке при помощи конструкции остенсивных высказываний это есть то-то и то-то.
Однако фантазм, являясь экранирующей плоскостью, препятствующей осуществлению желания, выполняет и другую функцию: он, как пишет С. Жижек, смягчает остроту удовольствия, не дает ему достигать такой интенсивности, за которой возникает чистое Наслаждение, невыносимое и губительное для субъекта. Грубо говоря, он позволяет поддерживать коммуникацию на формальном уровне. Этого, конечно, вечно мало, но такая герметизация субъекта при посредстве определенных языковых модальностей и позволяет худо-бедно функционировать механизмам жизни в речевом поведении субъекта, точнее, самому субъекту находиться внутри речевых форм и идентифицироваться по тому или иному типу высказывания (Руднев [13]). Однако вряд ли данный status quo хоть кого-нибудь способен удовлетворить полностью. Пристегнутый к точке нехватки бытия, субъект стремится восполнить фундаментальную недостачу, пройти сквозь экранированное пространство фантазма и оказаться в плоскости идеального. Но одно дело всю жизнь стремиться к отождествлению своего «Я» с идеалом и даже идентифицироваться по тем или иным признакам с воображаемыми структурами и признаками этого образа, и совсем другое — оказаться вдруг разом в пространстве реального наслаждения, в точке Реального, сорвав с него покровы Символического. В этом случае порог интенсивности удовольствия преодолевается, и субъект поглощается до сих пор ускользающим объектом желания. Дальнейшая невозможность артикуляции недостачи, так как она устранена самым радикальным образом, и означает смерть языковой личности. Вот и получается, что жизнь Томаса строится вокруг трупа, мертвой вещи. Это, конечно, не Бог весть как хорошо, но, с другой стороны, мы ведь знаем, что ускользающая вещь Ж. Лакана является твердым ядром Реального, определяющего устойчивость нашего бытия в языке. Такова диалектика присутствия/отсутствия этого «нечто», которое эротически не подчиняется нашим попыткам его выразить в речи но, тем не менее, структурирует сам язык вокруг этого отсутствия. «Так что же ты видел в парке?», — спрашивает Рон Томаса. — «Ничего», — отвечает фотограф.
Однако мы сейчас пытаемся, следуя интуициям М. Антониони, сказать о другом. Кажется, сеньор кино почувствовал, что стратегия перехвата, точнее, захвата взгляда «другого» приводит к смерти субъекта. Данная проблема, намеченная пунктиром в «Фотоувеличении», становится центральной в фильме «Профессия: репортер» (1975). Смотреть на мир глазами «другого» (сцена последнего свидания Дэвида Локка (Дж. Николсон) с девушкой (М. Шнайдер) в провинциальном отеле) означает — для того, кто занял такую позицию, — смерть. Конечно, физическая смерть репортера — просто способ усилить, подчеркнуть метафизическую сторону проблемы взгляда, возможности или невозможности объективного способа видения мира. Дело даже не в том, что зрителю приходится гадать, от чего умер герой Дж. Николсона. Разумеется, смерть субъекта наступает после полного погружения в дискурс «другого». Абсолютная идентификация с торговцем оружия, умершим от инфаркта в пустыне, схлопывает створки бытия, индивидуальное начало аннигилирует, растворяется в языке. Дело в том, что к смерти приводит слишком сильное стремление достичь идеального состояния, нейтрализовать недостаток той оптической системы, которая обладает низкой разрешающей способностью, не позволяющей репортеру видеть, видеть «нечто», типологически равное пустоте отсутствующего мяча в теннисной пантомиме из «Фотоувеличения». Это «нечто», названное Лаканом «Вещью», — мираж в пустыне (повстанцы, борцы против тирании) — именно своей недоступностью (невозможностью выразить его в языке, то есть снять репортаж); своей способностью все время ускользать эта идеальная вещь сообщает субъекту состояние ущерба, неудовлетворенности, которое постоянно требует устранения, снятия и толкает его на рад действий, направленных на обнаружение и фиксацию этого миража. Но ведь именно этот ущерб оказывается благом, сдерживающим механизмом фантазма, оставляющим Наслаждение (в данном случае это — некое означающее, не имеющее означаемого — виртуальные повстанцы) все время вне досягаемости, вне поля зрения, на расстоянии, и всегда откладывающим с ним встречу. А потом, в европейской части фильма, эту функцию реального берет на себя так и не появившийся человек по имени Дизи, виртуальный объект — Желание.
Что же, старина Локк был плохим репортером? С точки зрения европейца, он был очень хорошим журналистом, обладающим качеством видеть мир как бы со стороны. О нем говорят, что «он смотрел на мир со своей перспективы, с какой-то отстраненностью, что у него был талант наблюдателя». Профессия, разумеется, здесь не при чем. Она лишь означающее, к которому подвешивается субъект, а ситуация в фильме отражает универсальное психологическое состояние человеческого бытия, бытия-в-языке, ущербное в принципе. Психологическая убедительность той роли, которую взялся было играть Локк, чтобы достичь максимальной объективности освещения событий, строится на ряде совпадений, на простой случайности: смерть Робертсона (Чак Мак Вехилл), некоторое внешнее сходство мужчин — постояльцев в пустынном отеле и т. п.). Но случайность лишь подчеркивает остроту проблемы идентификации. «Субъект всегда привязан, приколот к означающему, которое репрезентирует его другим: так он получает символический мандат, место в интерсубъективной системе символических отношений. Но дело в том, что в конечном счете этот мандат всегда произволен, он по самой своей природе является перформативом и не может быть объяснен ссылками на какие-либо «действительные» признаки или свойства субъекта. И, получив этот мандат, субъект автоматически сталкивается с... вопросом Другого. Другой обращается к нему так, как если бы субъект знал ответ на вопрос «почему я обладаю этим мандатом», но вопрос этот, конечно, не имеет ответа. Субъект не знает, почему он занял место в символической структуре» [1. С. 119].
С точки зрения африканского колдуна, он был человеком, не умеющим быть другим, перевоплощаться магическим образом в того, кто попадает в объектив его камеры, и таким образом завоевывать доверие собеседника. «Побудь в шкуре того, кого ты поместил в кадр! Попробуй сам, каково быть интервьюируемым? Но если ты все время избегаешь этого, тогда как же ты можешь осветить правду? Что ты видишь и что ты можешь рассказать в своих репортажах своим отстраненным, отсутствующим здесь взглядом?» Таков смысл диалога белого с темнокожим магом, открывающим ему перспективу пути, на котором возможно достижение идеала, осуществления желания найти то, что ищешь. Герой мужественно воспользовался шансом и развернул символический треугольник. И здесь опять оказывается, что точка В («другой с маленькой буквы»), тот самый помощник, которому без остатка и сразу доверяется герой, осуществляет двоякую функцию: с одной стороны, девушка ему помогает, ибо выступает в качестве транспортного средства, которое должно доставить репортера в идеальное место абсолютного видения, в точку С, но с другой, — она воспринимается как помеха, в момент настройки, доводки оптической системы от ее услуг отказываются. В результате происходит долгожданная встреча с Реальным с глазу на глаз, без посредников. Чем она заканчивается, известно.

Смертельная опасность Другого на модели нарциссизма Снегурочки

admin — Mon, 20 Jul 2009 16:24:23 +0000

На психологическом уровне Другой появляется довольно поздно и его появление сопровождается сложными кризисными явлениями. Промежуточным образованием, защищающим слабое Я ребенка, является нарциссизм. Проблема нарциссизма считается одной из наиболее значимых для современной культуры. Существуют многочисленные анализы и интерпретации сущности и происхождения нарциссизма. Представляется, что в отечественной культуре сходные феномены сформировались в принципиально иной ситуации. Сказка о Снегурочке соответствует видению мира, свойственному нарциссической структуре личности, сложившейся в такой ситуации.
Сказки не бывают случайными. В глубине каждой лежит прочная мифологическая реальность, делающая близкими и понятными для многих поколений детей и взрослых самые фантастические повороты сюжетов и самые необычные детали. Известно, что мифологические и сказочные образы представляют собой удобные модели, раскрывающие структуру внутрилич-ностных проблем. Но есть сказки, созданные свободной фантазией писателей, сказки, у которых нет явных мифологических корней. Когда (если) они приживаются, то можно предположить, что в этом случае либо имеется совпадение с уже существующими глубинными архетипами, либо затронуты те стороны психики, которые выходят за пределы мифологической картины мира, мифологического уровня. К таким странным новым и популярным сказочным сюжетам относится пьеса о Снегурочке, сочиненная А. Н. Островским.
Образ Снегурочки имеет два момента «социального», светского рождения, и сама снежная девушка существует в двух ипостасях. Первый раз этот персонаж возник на сцене театра волей А. Н. Островского. Второй раз Снегурочка появилась в отечественной культуре как новогодний персонаж после Великой Отечественной войны и прочно вошла в праздничный быт.
Новогодний праздник с детства связан для нас с привычным набором — елкой, мандаринами, Дедом Морозом и Снегурочкой. Однако про эту Снегурочку вообще не все понятно — кем приходится Деду Морозу, кто родители, так как образ взят из пьесы А. Н. Островского, но семейная история изменена и запутана. При этом совершенно непонятно другое — почему вообще Снегурочка занимает место на этом празднике и почему мы так легко к ней привыкли.
Представляется, что в данном случае психологический смысл данного образа строится на пересечении социальных и внутриличностных обстоятельств. Социальная ситуация дает модель для активизации имеющихся психологических образований. В кризисные ситуации социум создает модели, позволяющие индивиду строить защиты, адекватные актуальной социально-психологической проблематике.

Лель, невозможный ребенок

admin — Sat, 20 Jun 2009 16:25:46 +0000

В пьесе только одно печалит Снегурочку — не складывающиеся отношения с Лелем. Красивый пастух обладает просто магической властью над женскими сердцами. Однако Лель не выглядит носителем выраженного мужского начала, яркой маскулинности. Вероятно, не случайно при Островском эту роль на сцене играли женщины.
При обращении к истории мифологии это противоречие становится понятным. Академик Рыбаков утверждает, что не было в мифологии древних славян такого мужского образа — Лель, а была фигура Лели, Ляли — дочери богини весеннего плодородия Лады [9. С. 207]. Леля, Ляля — это символ дитя, ребенка, и Лель в пьесе непроизвольно и естественно воспринимается именно как желанный ребенок, о появлении которого уместно просить богов на летнем празднике плодородия. Желание женщин, направленное на Леля — не столько эротическое, сколько желание продолжить род, родить. Рождение ребенка для архаического сознания — это высшее благо, а отсутствие потомства — страшная кара. Женские персонажи в пьесе как бы соревнуются, стремясь завоевать расположение Леля, получить ребенка. И выбор пастуха указывает на наиболее достойную, с точки зрения берендеев, — на умеющую горячо любить Купаву. Таким образом, Лель, заявленный в пьесе как герой-любовник, реально выполняет другую функцию, воплощая идею продолжения рода. Расположить к себе Леля — значит получить ребенка.
На Леля направлены и желания Снегурочки. Именно ради него она покидает лес, по ходу пьесы наиболее эмоционально реагирует на отношения с ним, слова «Лелю / Не детская любовь нужна» заставляют ее сразу же бежать в лес и просить у мамы Весны дать ей способность любить, зная, что это может стоить ей жизни. При этом мы уже знаем, что, взрослой, сексуальной любви к красивому пастуху она не испытывает. Так может вести себя женщина, желающая родить ребенка, даже с риском для жизни. Происходящее далее противоречит здравому смыслу. Снегурочка получает способность любить, но не Леля, а Мизгиря, и смена объекта воспринимается как должное, не смущая ни ее, ни автора, ни зрителей.

Англоязычное культурно-лингвистическое влияние как фактор формирования нового пространства понимания: вопросы и проблемы

admin — Wed, 20 May 2009 16:34:28 +0000

В последние десятилетия жители многих стран мира, в том числе и россияне, становятся свидетелями мощного и динамичного процесса трансформации социокультурного пространства под влиянием активно проникающих в нашу жизнь образцов англоязычной, прежде всего американской культуры, через понятия, до недавнего времени чуждые и незнакомые многим носителям иных культур, а также иноязычных заимствований (анг-ло-американизмов), непосредственно связанных с этими новыми понятиями. Такие понятия, как «бизнес», «менеджер», «офис», «маркетинг», «компьютер», «ток-шоу» и многие другие, уже достаточно давно и достаточно прочно вошли в нашу повседневную речь, быт и сознание. Этот процесс затрагивает сегодня практически все сферы бытия современного человека — политическую, финансово-экономическую, социальную, культурно-образовательную, бытовую и т. д.
Важнейшую роль в распространении англоязычных заимствований играют СМК: пресса, радио, телевидение, — и, не в последнюю очередь, Интернет и т. д.
Феномен англоязычного влияния характерен для многих языков мира -аналогичные англо-американские заимствования во множестве присутствуют и во французском, и в немецком, и в испанском, и в итальянском, и в японском языках. По существу, англоязычное влияние является одной из глобализационных тенденций, характеризующих современный урбанизированный мир в последние десятилетия.
Можно было бы сказать, что с помощью англо-американских заимствований происходит, с одной стороны, насыщение и обогащение иноязычных культур новыми современными смыслами, формирующими новое пространство понимания. С другой стороны, наличие аналогичных англо-американских заимствованных терминов для обозначения распространенных реалий современной жизни (ср.: «менеджер» в русском языке, «Manager» в немецком, и т. п.), способствует улучшению взаимопонимания между ними.
Тем не менее, с проблемой англоязычного влияния связаны также и многочисленные разногласия, споры и даже конфликты, возникающие на самых разных уровнях. Не только в России, но и во многих западноевропейских странах англоязычные заимствования принимаются отнюдь не безоговорочно: во Франции с начала 70-х годов существует жесткая языковая политика в этом отношении, в Италии придерживаются аналогичного подхода. Даже в Германии, в общем-то, очень лояльно относящейся к англоязычному лингвокультурному влиянию, особенно в восточных федеральных землях, после объединения оказавшихся, как и Россия, под лавиной внезапно хлынувших с Запада англоязычных терминов, сегодня все чаще высказываются в пользу ограничения англоязычного влияния.
Одна из причин подобных разногласий и непонимания в том, что у многих, особенно, у представителей старшего поколения (в тройной представленности поколений — деды, дети, внуки), слова типа «брокер» или «маркетинг», не говоря уже о всевозможных терминах из области современных технологий или массовой культуры, вызывают скорее раздражение - видимо, постольку, поскольку все эти реалии остаются чаще чужими для них, поскольку сами они, как правило мало заняты в бизнесе, не пользуются компьютерами, не знакомы с информационными технологиями, не являются любителями современной музыки и т. д.
Возрастное «расслоение» по пониманию и отношению к определенным явлениям жизни, в данном случае в сфере «нового языка», безусловно (естественно это не обязательная норма), существует в современном (хотя возрастное понимание=непонимание в целом в определенной степени свойственно всем историческим этапам) мире, в частности, в России.
Еще одной причиной непонимания и раздражения по поводу англо-аме-риканизмов становится все более усугубляющаяся разница в образе жизни более и менее обеспеченных слоев населения. Понятно, что те, кто сегодня работает в иностранных компаниях, часто выезжает за рубеж и причисляет себя к среднему классу, чаще имеет дело с офисами, супермаркетами, фит-нес-центрами и прочими современными реалиями, для обозначения которых в родном языке нет соответствующих лексических единиц. То есть проявляется «расслоение понимания» в определенной языковой сфере чужого, англоязычного пласта по линии имущественной.
Причиной непонимания зачастую становится и употребление некоторыми профессиональными группами и субкультурами специфических жаргонизмов англо-американского происхождения, незнакомых «непосвященным». С этой точки зрения, весьма примечателен сленг программистов, заядлых любителей Интернета и не так давно появившихся и у нас в стране «киберпанков», которые ориентируются на последние достижения в области компьютерных технологий: «юзер» (от англ. «user» — «компьютерный пользователь»), «ламер» (от англ. «lame» — «хромой» — «неумелый, неопытный пользователь»), «мастдай» (от англ. «must die» — «долой!»). То есть англоязычные элементы становятся своего рода «маркерами» и одновременно и, в какой-то степени, определенными «конструктами» формирования новых субкультурных образований, линий разделения в «понимании» и «понимания» в отношении к определенным сферам жизни.
Тот факт, что наличие сходно звучащих англоязычных терминов в разных языках облегчает взаимопонимание между носителями различных языков, можно также поставить под сомнение. В частности, представители наблюдательной миссии ОБСЕ, с которыми автор имела возможность работать и общаться во время президентских выборов, отмечают, что наличие одинаково звучащих англоязычных терминов в различных языках зачастую скорее затрудняет, чем облегчает общение, поскольку представители различных культур вкладывают в эти понятия разные оттенки смысла. Иногда одни и те же англо-американизмы служат в разных языках для обозначения совершенно различных понятий: так, в русском языке «спикер» — это «председатель нижней палаты парламента», а во французском «speaker» — диктор на радио.
Все эти разногласия находят отражение в спорах научного сообщества: сегодняшние пуристы и антинормализаторы вот уже несколько десятилетий муссируют вопрос о дальнейшей судьбе англо-американского влияния в языке, но, несмотря на остроту полемики вокруг этой проблемы, по большому счету нераскрытыми остаются вопросы о причинах, предпосылках и механизмах данного явления, о факторах присвоения англо-американских заимствований другими языками. Исследования англоязычного влияния освещают почти исключительно языковую его сторону и практически не дают представления о тех социально-психологических факторах социокультурной динамики, которые обуславливают развитие и активное протекание этого процесса.
Таким образом, феномен англоязычного культурно-лингвистического влияния, возникший благодаря потребности в расширении пространства понимания, сам становится причиной непонимания и конфликтов между поколениями, профессиональными группами, представителями научного сообщества и т. п.
Проблема англоязычного влияния — многогранна и сложна. Одним из аспектов этой проблемы является рост своего рода протеста против него. Однако здесь важно отметить, что англоязычное влияние является не просто следствием экспансии американской массовой культуры, но имеет причины гораздо более глубокие и сложные, и этот процесс не так просто приостановить. Так, во Франции, которая, как известно, наиболее активно сопротивляется американскому «лингвокультурному империализму» отчасти потому, что некогда сама занимала лидирующее место в мире в области культуры и языка, жесткая ограничительная языковая политика не дала ожидаемых результатов, а лишь привела к «разделению» французского языка на официальный, очищенный от англо-американизмов, и разговорный «frang-lais», «франко-английский», характерный для повседневно-бытовой жизни, для молодежи и подростков. При этом, тексты французских СМИ свидетельствуют о широком распространении англоязычного влияния в таких сферах, как быт и досуг, а также в области массовой культуры и рекламы.
Англо-американские заимствования, точно так же, как и любые другие языковые новации, проникают в городской дискурс в ходе коммуникации, под влиянием глубинных изменений в ментальности, образе и стиле жизни, характере деятельности людей и способах их взаимодействий друг с другом, в ходе становления новых социокультурных институтов. Это явление имеет глубокие причины и корни, без изучения которых невозможно решить проблему непонимания, возникшую вокруг него.
Если обратиться к объяснению причин англоязычного влияния, то активность этого влияния в современном мире связана, прежде всего, с историей утверждения статуса английского языка как лидирующего языка международного общения, которое произошло, естественно, в силу ряда объективных обстоятельств [1. С. 98—103]:
• Завоевание Британской империей обширных территорий, вследствие чего английский язык фактически стал самым распространенным языком в мире.
• Возросшее после войны влияние «американского образа жизни» в странах Европы и Азии, рост американского экономического и политического влияния на развитие мировой промышленности и мирового рынка.
• Сам строй и структура английского языка более легкого, чем другие, для усвоения и коммуникативного использования и т. д.
На современном же этапе англоязычное влияние как социокультурное явление тесно связано с процессом глобализации, охватившим в последние десятилетия практически все мировое сообщество, поскольку вплоть до последнего времени в авангарде процесса глобализации шли США. Процесс англоязычной «экспансии» развивался под влиянием следующих глобализа-ционных тенденций: доминирующая роль США в процессе интеграции мировой экономики и экспансия американского финансового капитала;лидирующая позиция США в области современных технологий (в том числе информационных и компьютерных); первостепенная роль США в большинстве международных организаций; расширение деятельности транснациональных корпораций, чьи центры управления находятся в США; усиление влияния американских СМИ в мировом эфире; широчайшее распространение американской продукции на мировом видеорынке; авторитет США в области науки, образования и т. д.
Присвоение англо-американизмов происходит в силу целого ряда различных факторов как лингвистического, так и экстралингвистического характера. В числе основных экстралингвистических факторов можно выделить следующие: 1) появление новых слов и понятий (в политике, в экономике и сфере финансов), не имеющих аналога в заимствующем языке, 2) внедрение новых зарубежных технологий, 3) дань моде (появление новых течений в массовой культуре, новых направлений в дизайне, спорте и т. п.), 4) «идеализация» реалий западной цивилизации, ассоциирующихся с образами успеха, комфорта, свободы, 5) протест, желание противопоставить себя традиционному обществу, 6) специфика профессии/хобби.