Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Рубрика 'Понять Другого — условие и вершина человеческого бытия'
Общеизвестно, что телевидение — самое популярное в настоящее время средство массовой коммуникации. Миллионы людей, представляющих самые разные социально-демографические группы, отдают значительную часть своего свободного времени просмотру телепередач. Прекращение вещания и даже сокращение его объемов ощущается большинством телезрителей почти как трагедия. Связывая коммуникативными нитями людей, предоставляя возможность узнать, побывать, поприсутствовать и т. д., телевидение влияет на каждого человека в отдельности и на социальные процессы в целом: это поле функционирования идей, норм и ценностей, отражающихся на «картинах мира» и, соответственно, на реакциях и поступках телезрителя. Однако результаты и особенности влияния телевидения на социально значимые процессы, а также на «образы мира» телезрителей в настоящее время практически не изучаются; сегодня мы можем лишь констатировать, исходя из данных проведенных нами социально-диагностических исследований, что, с одной стороны, огромное количество людей не понимают адекватно предлагаемую им телепродукцию и, с другой, — что большинство создателей телепередач не ориентированы на взаимопонимание и диалог со своей аудиторией.
Изучение взаимоотношений, складывающихся в системе «телевидение-телезритель», особенно плодотворно в рамках семиосоциопсихологической парадигмы, разработанной Т. М. Дридзе [5; 6; 7; 8; 9; 1; 3]. Феномен коммуникации, по Т. М. Дридзе, возникает в случае адекватного восприятия, взаимопонимания и взаимодействия, то есть диалога, в отличие от коммуникации и квазикоммуникации, когда «отправитель и получатель информации остаются на разных полюсах информационного канала». Такие случаи носят название «коммуникативных сбоев», или «ножниц восприятия» (при этом возникает неожиданный или нежелательный результат общения). При диалоге же возникает «смысловой контакт» — когда совмещаются «смысловые фокусы» (коммуникативные доминанты) порождаемого и интерпретируемого текста» [5; 6; 7; 8]. Использование семиосоциопсихологических методик позволяет вводить в анализ не только содержательную, но мотивацион-но-целевую составляющую общения — интенции телепрограмм и телепередач, которые определяют особенности подбора и взаимодействия изображения, речи, музыки и шумов в каждой конкретной телепередаче и которые оказываются для телезрителя также информацией, причем зачастую информацией более высокого порядка, чем тот набор фактов и событий, который им предлагается. Именно интенция или, по определению Т. М. Дридзе, «равнодействующая мотива и цели (точнее — искомого результата) деятельности, общения и взаимодействия людей с окружающим их миром» [7. С. 16], организует структуру телепередачи, воплощенную различными семиотическими средствами (речью, кино- или видеосъемками, фотографией, графикой, словом, написанным звуком, музыкой и даже в некоторых случаях — тишиной), определяют процесс их следования, столкновения, наложения и взаимодействия во времени и пространстве телепередачи.
Собственно, понятие «интенция» (от лат. intentio) пришло из античной философии и средневековой схоластики, где оно означало «стремление, намерение, цель, направленность сознания на какой-либо предмет». В рамках семиосоциопсихологии это понятие удалось операционализировать применительно к анализу любых проявлений человеческой активности в среде. Так, интенция в материалах СМИ — это комплекс мотивов и целей, породивший именно такой, а не другой вариант общения. Этот комплекс включает в себя мотивацию общения, непосредственные содержательные цели сообщения, замысел, идею, целеполагание, коммуникативное намерение, сверхзадачу (здесь при перечислении составляющих интенции используются термины, широко употребляющиеся в журналистике, языкознании, искусствоведении, общественных науках и т. д.). Интенция практически почти всегда словесно не выражена. Словесное воплощение, формулировку можно встретить относительно некоторых составляющих интенции, например, относительно идеи или целы сообщения. Сложнее найти формулировку для мотивов, ставших толчком (не всегда осознанным) данного акта общения.
Именно интенция организует и выстраивает весь материал (статьи, передачи и т. д.), ее роль при общении главенствующая, определяющая. Это основная «точка отсчета», которой подчинены все другие коммуникативные программы текста, имеющие, в свою очередь, взаимозависимые отношения. Умение коммуникатора доносить интенцию, а воспринимающей стороны — адекватно ее понимать является принципиально важным для того, чтобы состоялся диалог. Момент «согласия-несогласия» рассматривается как второстепенный по отношению к пониманию коммуникативной интенции [6]. Таким образом, семиосоциопсихологический подход ставит во главу угла проблему взаимопонимания, открытости мотивов и целей общения не только в межличностном общении, но и в социальной коммуникации', такая точка зрения принципиально новая для СМИ, традиционно ориентированных на воздействие.
Опосредованность телевосприятия (даже в документальных передачах воспринимается все-таки не сама реальность, а вариант ее видения и отражения телевизионными средствами) позволяет говорить о превалировании интенциональной составляющей общения над содержательной в любой телевизионной передаче. К примеру, даже при восприятии любого произведения изобразительного искусства на телеэкране происходит, причем зачастую в опережающем порядке (по отношению к интенции и содержанию этого произведения), интерпретация целей и мотивов его показа именно в этой телепередаче, в данный конкретный период времени, в конкретной социальной ситуации. Вот уже многие годы среди исследователей телевидения не утихает спор о том, что важнее: слово или изображение? И если за изображением в дискуссиях такого рода признается роль основного носителя информации и эмоционального подтекста, то за словом — основная роль донесения целей общения (в советский период именно слово, как справедливо утверждали ученые, выполняло основную роль при реализации идеологических задач). При семиосоциопсихологическом подходе спор о главенстве слова или изображения разрешается сам собой: важнее всегда интенция, которая, кстати, может быть формально не выражена ни словом, ни изображением, ни музыкой, а буквально «витать», как аромат над цветком, между словами, кадрами и звуками, создавая особую энергетику именно этой, а не другой телепередачи. А выбор, компоновка и приоритеты знаковых систем внутри отдельных телепередач в каждом конкретном случае зависят от особенностей той интенции, которую они реализуют.
Интенции телепередач включают в себя, кроме особенностей отношения коммуникатора к сообщаемому, специфику видения коммуникатором своего собеседника по ту сторону экрана, его (не всегда осознанных) представлений о том, как оптимально общаться с телезрителем сквозь зыбкое виртуальное пространство. Коммуникатором при этом оказывается в представлении телезрителей коллективный абстрактный образ, вобравший в себя совокупные характеристики телеканала, редакции, телевизионного начальства, специалистов, создающих передачу (телевидение — творчество коллективное), и особенно тех, кто общается с ними непосредственно с телеэкрана (телеведущих, дикторов, журналистов).
Изучение интенциональных особенностей конкретных телепередач позволяет судить об ориентированности их создателей на взаимопонимание. Приведенные ниже данные базируются на ряде социально-диагностических исследований, которые проводились в рамках семиосоциопсихологической концепции социальной коммуникации [5; 6; 7; 8; 9]. Технология таких исследований предусматривает набор последовательных процедур, которые включают в себя, во-первых, просмотр группой телезрителей изучаемых видеоматериалов, во-вторых, интервью после видеопросмотров, в процессе которых респонденты отвечают на вопросы анкеты и участвуют в ряде тестов, в-третьих, диагностику изучаемых процессов. Использовалась анкета сложной структуры, включающая в себя ограниченное число закрытых, значительное число полузакрытых (например, шкал) и большое число открытых вопросов, позволяющих респонденту в свободной форме излагать (интерпретировать) содержание просмотренных им телепередач, их коммуникативные интенции, особенности понимания и запоминания основных «логических узлов», выражать свое эмоциональное отношение к воспринятому [1; 3; 5; 12]. Такие качественные исследования телекоммуникационных процессов проводятся нами на протяжении ряда лет [1; 3; 12; 13; 14]. Они носят зондажный (поисковый) характер — выявляются тенденции в реакциях телеаудитории. В то же время подобные исследования пока что проводятся от случая к случаю и скорее — в научных целях, нежели для регулярного мониторинга и дальнейшего (социально ориентированного) проектирования коммуникационных процессов: телеканалы заинтересованы только в количественных рейтингах, на основе которых оценивается стоимость рекламы, а данные о социальном последействии телепродукции, как показывает жизнь, волнуют лишь ученых и еще — телезрителей.
read comments (0)
Фактор протеста, желание противопоставить себя традиционному обществу. Наряду с литературным языком иноязычную лексику активно осваивают и некодифицированные подсистемы языка: жаргоны и арго. В этом случае в качестве одного из факторов присвоения англо-американизмов выступает желание выразить протест, подчеркнуть свое неприятие существующих общественных ценностей, выделение-отделение от других, как это делали, например, стиляги конца 50-х, слушавшие Элвиса Пресли «на костях», носившие шузы на платформе и траузера — дудочки. В высшей степени колоритны и англоязычные элементы молодежного сленга времен более поздних хиппи: флэт, фэйс, хайр, герла и даже знаменитая фенька (браслет из бисера), которая, как утверждают ветераны этого движения, является вольной интерпретацией английского слова thing. На этом сленге создавались песни и даже целые поэмы.
Употребляя англо-американизмы, которые, как это видно из примеров, в некодифицированных подсистемах языка претерпевают значительные изменения, порой изменяясь до неузнаваемости, говорящий как бы отождествлял себя с западной, «свободной» культурой и одновременно выражал протест против традиционного, несовершенного уклада жизни. Конечно, это относится в основном к речи подростков и молодежи и жаргонам субкультур, но очень часто случается так, что элементы их сленга проникают и в речь других слоев городского населения, тем самым значительно трансформируя городской дискурс.
Обилие англо-американизмов характерно для сленга современных немецких и французских подростков. В Германии в 90-е годы вошли в моду, например, такие слова и выражения, как Nerd (от англ.«придурок») , cruisen (слоняться без дела), fake (фальшивый), Burger King machen (пойти поесть в «Макдональдс»). Во Франции, где традиционно сильно неприятие американской культуры и вообще всего американского, подростки щеголяют словечками типа «cool» («клево», «классно»), да причем с таким упорством, что французы с определенной долей иронии называют современный разговорный язык «franglais» — «франко-английский». В Германии же немецкий язык, наводненный англо-американским сленгом, именуется «Denglisch» или «Eurodeutsch». Возможно, какой-нибудь подобный термин в ближайшем будущем изобретут и у нас в России. Главный смысл сленга — объединение-разъединение своих от чужих.
Дань моде (новые течения в массовой культуре, новые направления в дизайне и спорте). Данный фактор заимствования англо-американизмов - пожалуй, самый агрессивный и активный. Его действие связано с экспансией массовой культуры, прежде всего через средства массовой коммуникации, которые «легализуют» изменения в языке и закрепляют их в сознании носителей. Это - заимствования, приходящие из мира кино (триллер, блокба-стер), моды (стрейч, леггинсы, пирсинг), спорта (сноуборд, скутер, джоггинг, бодибилдинг, шейпинг), популярной литературы (бестселлер, фэнтази).
Сюда же можно отнести бесчисленные названия музыкальных стилей, направлений и трендов типа соул, эйсид джаз, техно, фанк, хип-хоп, хаус, арсенал которых благодаря капризам быстротечной подростковой моды обновляется чуть ли не каждый год.
По своему происхождению и особенностям функционирования вышеназванные и распространенные, в частности, и в России англо-американские языковые явления выступают в наибольшей степени возрастными разделительными факторами, создавая стену непонимания взрослыми подростков, например, как других — своих.
Более того на языковом уровне это вносит полосу отчуждения, в том числе между старшим поколением и, например, подростками, непонимания друг друга.
Причины, условия и факторы, обусловливающие проникновение англо-американского языкового влияния — разные.
В этом плане вполне заметным выступает «фактор протеста».
Появление новых понятий и слов, не имеющих аналога в заимствующем языке. К этой группе слов можно отнести политические, экономические и финансовые термины. Немалую роль здесь играет фактор повседневного использования многоязычия в контексте урбанизированной среды: деятельность международных экспертов и представителей международных организаций связана с осуществлением технических и литературных переводов и их публикацией, а это ведет к тому, что немалое число слов и специальных терминов в силу необходимости приходится заимствовать из английского языка. Большое значение имеет и рекламная деятельность крупных предприятий и международных компаний, которые, пропагандируя свою продукцию, волей-неволей вводят англицизмы в повседневный быт потребителей.
В частности, в России в 90-е годы вошли в употребление такие политические термины, как импичмент, мэр, спикер и даже праймериз (предварительные выборы), масса всевозможных экономических и финансовых терминов типа бартер, брокер, дилер, директ-банкинг, дистрибьютор, инвестор, спонсор и многие другие.
Сюда же можно отнести и нововведения в сфере быта и услуг: супермаркет, дисконтная карта. Все эти англо-американизмы, не имеющие адекватных аналогов в русском языке, вполне органично вписались в городской дискурс, ими пестрят газетные и журнальные статьи, рекламные объявления. В данном случае заимствование англо-американизмов — вопрос, что называется, рабочей необходимости, поскольку они приходят в нашу жизнь вместе с новыми, не известными нам ранее жизненными реалиями, для обозначения которых трудно подобрать соответствующий эквивалент в родном языке.
Вышеназванные и другие такого же рода слова и понятия в наибольшей степени выступают необходимо «объединительными» (при сохранении определенного психологического барьера), создавая новый «надязыковый» по отношению к родному языку энтралингвистического характера фактор взаимодействия и взаимопонимания всех слоев населения страны и других стран с чужим языком, но с этим общим узнаваемым в нем особым языковым пространством.
Нарциссизм постмодернизма оценивается как явно болезненное явление, свидетельствующее об упадке и разложении. Предсказывается «Повсюду мы видим неприкаянность и пустоту, неумение чувствовать, оказаться на седьмом небе; ... Налицо безутешность чересчур запрограммированного в его поглощенности самим собой нарцисса, желающего испытать привязанность со стороны другого «Я», чтобы оторваться от самого себя, и все-таки запрограммированного в недостаточной степени, чтобы стремиться к эмоциональным отношениям» [6. С. 119]. Предсказывается разрушение общей символической системы опосредования, а значит, и разрушение культуры. Нарциссическая тревога, по мнению Бодрийяра, «глубже, чем гени-тальная фрустрация, так как вызвана она устранением символического и обмена, инцестуозным положением субъекта, когда ему недостает даже собственной неполноты; ...Все мы каждый по-своему переживаем эту изощренную форму репрессии и отчуждения: ее источники неистощимы, она вкрадчиво присутствует во всем, средств борьбы с нею не найдено, да, возможно, и вовсе не найти» [2. С. 214].
Однако сопоставление различных культурных моделей нарциссических защит позволяет говорить о потенциально позитивном характере современного нарциссизма. Нарциссизм явно имеет глобальный характер и не связан с какой-либо локальной культурой — демократической, капиталистической или социалистической. Нарциссические защиты, имеющие очень разные формы, можно считать реакцией на общую ситуацию взросления личности, предшествующую появлению автономности субъекта. В таком случае они являются предвестниками, безусловно, позитивных изменений.
Нарциссические защиты актуализируются при возникновении в культурно-исторической ситуации проблем перехода от доминирования коллективной, массовой психики, с преимущественно мифологическим уровнем отражения к формированию индивидуальной. В этих случаях неизбежные нарциссические страхи и тревоги блокируются за счет формирования фантазий об индивидуальной и общей грандиозности, исключительности, избранности и пр.
Актуальность образа Снегурочки свидетельствует о нерешенности переходных проблем, а значит, и об актуальности ситуации перехода. В пьесе Снегурочка гибнет при полном одобрении берендеев, и финал при общей грусти не воспринимается зрителем и читателем пессимистично. Сказка отражает страхи нарцисса перед любовью, перед выходом на свободу, в самостоятельную жизнь. В этой ситуации гибель Снегурочки на наиболее глубинном, мифологическом уровне прочитывается как возможность преодолеть эти страхи.
Снегурочка с Дедом Морозом — уютная форма существования рядом с контролирующей, замораживающей, агрессивной фигурой. Но это форма, в которой уже присутствуют две в значительной степени самостоятельные фигуры, где уже есть Другой, что позволяет предполагать и дальнейшее позитивное развитие отношений с ним.
Сказка с такими акцентами могла появиться и завоевать популярность только при актуализации нарциссической проблематики, защитных механизмов по нарциссическому типу.
Указания на нарциссизм современной западной культуры, и прежде всего нарциссизм постмодернизма стали общим местом. О нарциссизме современного человека и всего демократического общества писали Кр. Лэш, Дж. Хуган, П. Мэрии, Ж. Бодрийяр, Ж. Липовецки и многие другие. Этой точки зрения придерживается и И. Смирнов (1994), находя нарциссическое содержание в современном отечественном постмодернизме.
В качестве основного признака нарциссизма называется безусловная и яркая любовь к себе, утверждение абсолютной ценности индивида со всеми его особенностями и принятие индивидуализма как основного способа жизни. «Приходит новая стадия индивидуализма: нарциссизм означает возникновение нового типа человека с повышенным вниманием к самому себе и своему телу, а также к другим лицам, миру и эпохе ...» [6. С. 79]. Внимание к себе, подкрепленное призывами к безоценочному принятию любых проявлений должно обеспечивать ощущение собственной грандиозности. Нарциссизм проявляется в отказе от четкого разделения добра и зла, отсутствием признанных идеалов, ценностей, целей, потерей смысла жизни и поиска смысла жизни. «Нарцисс, одержимый самим собой, не витает в облаках, не находится под воздействием наркоза, он упорно трудится над освобождением собственного «Я». Над великой судьбой собственной самобытности и независимости...» [6. С. 85].
Повышенная значимость себя обязывает каждого к максимально полной реализации заложенного потенциала. Стремление к успеху, к высоким достижениям прививается ребенку с детства. Марта Вольфенштейн указывает, что в 50-е годы нашего века либеральные интеллектуальные родители, повзрослевшие в трудные времена, формировали у своих детей убеждение, что они должны чувствовать себя плохо, если не достигнут полного торжества [7. С. 230]. В результате у повзрослевших детей наблюдались проблемы с формированием собственной идентичности и фоновое ощущение смутного стыда и пустоты.
Однако крайний индивидуализм сочетается с полной погруженностью в культуру, что делает нарцисса удобным объектом управления: «процесс подчинения субъекта своему нарциссическому Я-идеалу ничем и не разнится с процессом его общественного принуждения к этому, когда человеку не оставляют иной альтернативы, кроме любви к себе, самоинвестиции по социально предписанным правилам ... Это самообольщение лишь внешне кажется ничем не мотивированным, на самом деле оно во всех своих деталях определяется нормой оптимального управления телом на рынке знаков» [2. С. 211]. Субъект и объект сливаются в любовном акте. Основные проявления нарциссизма рассматриваются как результат исчезновения с социальной сцены фигуры чужого «Я» и замены его своим собственным, по отношению к которому и проявляются чувства.
Однако востребованность сюжета и образа Снегурочки дает иную модель нарциссизма, что позволяет выделить в данном культурном и психологическом феномене иные смысловые нюансы. Нарциссические защиты в отечественной культуре были стимулированы созданием прямо противоположной ситуации, в которой разрыв между Я-идеальным и реальным был непереносимо велик, а идеальный объект чрезмерно преувеличен.
Можно предположить, что распространение образа Снегурочки отражает феномен формирования нарциссизма как культурно-исторической защитной реакции, формирующейся на уровне общественного сознания при определенной травматической ситуации. Такой ситуацией является увеличение дистанции между Идеалом-Я и реальностью и ослабление или полное отсутствие связи между ними.
Момент, когда Снегурочка появилась под елкой с Дедом Морозом, неслучаен. После войны мы особенно остро нуждались в защите от нарцисси-ческой травмы. Несоответствие идеалов реальности стало устрашающе очевидным. С одной стороны, — упоение победой, мощью советского оружия, героизмом советских людей. С другой — ощущение собственного бессилия и ничтожности простого человека в голодном послевоенном быту.
В этой ситуации судьба Снегурочки, захотевшей стать настоящей и сделавшей шаг к реальности, выглядит очень поучительно. И в народном сознании она остается такой, какой ей полагается быть, — вечно невинной спутницей Деда Мороза, сохранившей вечную жизнь за счет отказа от любви и реальности.
В онтогенезе нарциссизм развивается как реакция на ситуацию слишком сильной, тотальной зависимости от матери и других значимых взрослых, защита от ощущения собственной слабости и несовершенства. Фантазии о грандиозности и демонстрация совершенства и высоких достижений позволяют избегать мучительного стыда, осознаваемой тревоги и страха.
Необходимость в укреплении нарциссических защит в обществе появляется в том случае, когда принимаются чересчур высокие идеалы, декларируемые как нормы. В результате человек чувствует, что по отношению к нему предъявляются требования, которым он не может соответствовать. Признать несоответствие нормам стыдно и опасно, а оспорить нормы невозможно.
Такая ситуация характерна в большей степени для тоталитарной культуры, чем для демократической.
Идеализация и обесценивание проявляются в резком противопоставлении добра и зла, размещенных в пространственной вертикали. Идеалы — возвышены, они принадлежат буквально тем самым четырем стихиях, которые так важны для нарцисса. «Постепенное изменение угла сознания приводит к тому, что взгляд культуры обращается все выше и выше, пока, наконец, все поле зрения не оказывается занятым небом, но это небо уже отделено от земли бесконечностью... Этого неба уже нельзя достичь — к нему можно лишь устремлять взор» (Паперный, С. 91). Именно такое романтическое видение мира характерно для нарциссизма: «нарциссическим фантазиям... присуща тенденция растворять Я через его разрастание, устремляться в космические просторы.... В конечном итоге речь идет о фантазии слияния с первичными объектами» [12. С. 472]. Именно слияние личности с обществом, с коллективом, с идеологией и пр. было единственно приемлемой формой жизни в советской стране.
Сказочный мир, в котором герой всемогущ и совершенен, вообще близок нарциссическому мировосприятию и дает вполне пригодные для идентификации фигуры. Существенное отличие пьесы Островского от обычных сказок заключается в психологическом реализме, показывающем трагизм жизненного мира Нарцисса. Нарцртсс знает, что существует внешний мир, и испытывает к нему беспокойный интерес. Но он также знает, что этот внешний мир страшен и не поддается контролю или его трудно контролировать. Нарцисс уже знает, что существуют другие люди и хорошо бы иметь с ними близкие отношения, но близость с другим пугает, кажется смертельно опасной. Любовь, как и другое сильное чувство, в буквальном смысле, может разрушить его хрупкую психику.
На внутриличностном уровне смерть Снегурочки — это реализация фантазий о разрушении личности (индивидуальности) при вступлении во взрослый мир, мир объектных отношений. Вспомним обстоятельства возникновения любви Снегурочки и Мизгиря, которые можно было бы считать началом новой жизни. Невозможность сохранения индивидуальности при зрелой генитальной любви подчеркивается в пьесе отсутствием избирательности при выборе объекта. «С первой встречи / Счастливца ты даришь любовью, кто бы / Не встретился тебе...» — с таким условием наделяет Весна свою дочь способностью любить. Именно в этом месте находится единственное несоответствие теории психоанализа. Если зрелая генитальность, то и отношения должны бы быть избирательными. В пьесе же действие разворачивается по логике нарциссических страхов, и Снегурочка гибнет, своей смертью подтверждая опасность взросления.
В каждом из нас есть следы нарциссизма, и потому мы вообще понимаем сказку. Но можно предположить, что не случайно искусственный сказочный персонаж был абсолютно органично принят отечественной культурой и не случайным было включение Снегурочки в ряд новогодних героев.
Характер Снегурочки можно считать метафорической, сказочной иллюстрацией нарциссического характера. Снегурочка, как и положено настоящему Нарциссу, не совсем человек, по рождению она связана с силами природы, что соответствует реализации фантазий о необычном происхождении. Физическое совершенство и «душевная чистота и невинность» являются неотъемлемой чертой ее облика, она прекрасней всех, знает это, а окружающие заслуженно ею восхищаются. Однако она несчастна. Детский нарциссизм Снегурочки находится в оппозиции ко всему окружающему миру. В царстве берендеев основной ценностью является любовь, от которой напрямую зависит благополучие людей и природы. Не умеющая любить Снегурочка оказывается в полной изоляции. От нее отворачиваются соперницы — подружки, отвергнутые женихами, от нее отказывается Лель, ради песен которого Снегурочка покинула родной лес. Сочетание абсолютного совершенства с ощущением столь же абсолютной недостачи, дефекта составляет основную нарииссическую проблематику.
Снегурочка не такая, как все, и при всем старании не может стать «своей» для простодушных берендеев. При абсолютной красоте и близости могущественным силам природы она чувствует собственную обделенность и завидует веселым подружкам Леля, Купаве, и ей кажется, что другие имеют больше. И одновременно сама Снегурочка вызывает зависть и злость окружающих. Снегурочка не имеет того, что она хочет иметь, но не может это получить из за отсутствия необходимых душевных способностей, реального страха зависимости, страха «растаять, раствориться».
Смена объектов желания психологически достоверно отражает происходящий переход от нарциссизма к полноценным объектным отношениям. Лель был выбран Снегурочкой как подобный себе «девичьей миловидностью и нежностью кожи», при нарциссическом выборе человек ценит другого «не за то, что он собой представляет как таковой, но в гораздо большей степени за то, что он имеет с ним общее. В конечном счете человек ценит в нем самого себя» [12. С. 470]. А Мизгирь, на которого затем переносится любовь, — как противоположный, олицетворяющий мужскую силу и агрессивность. Нарциссинеский выбор объекта по сходству, по типу «второго Я», позволяющий в другом любить прежде всего себя, свои черты, сменяется выбором по типу опоры, что характерно для более взрослого состояния.
Общая сюжетная линия сказки соответствует хроническому застреванию на нарциссической проблематике. Все поведение Снегурочки подчинено идее перехода от детства к взрослости, потребности преодолеть детство. А трагический финал отражает глубинные страхи Нарцисса перед взрослением и невозможность иной формы существования.
И пьеса не вызвала отторжения, и сам образ получил распространение уже вне сюжета пьесы. Есть в Снегурочке что-то знакомое и понятное каждому. Ситуация Снегурочки возвращает нас к очень раннему этапу развития психики, когда актуальны проблемы построения образа себя, существующего отдельно от мира. Изображенный Островским характер соответствует тому, что в психоаналитической терминологии называется нарциссической стадией развития. Существуют различные точки зрения по поводу точной временной локализации нарциссизма и особенностей его психического содержания, но в любом случае нарциссизм предшествует эдиповой стадии, располагаясь на границе детского аутизма и объектных отношений, формирования способности любить другого. Наиболее известными являются концепции X. Кохута и Кернберга. Кохут полагал, что нарциссизм формируется в результате нарушений в удовлетворении нормальных потребностей ребенка в идеализации и деидеализации. Кернберг рассматривал нарциссизм как реакцию на некоторые структурные нарушения психики ребенка, возникшие на ранних стадиях и препятствующие успешной интеграции Эго.
Используя данный термин, Фрейд указывал, что «... нарциссизм — общее и первоначальное состояние, из которого только позднее развилась любовь к объекту...» [11. С. 265]. Это первоначальное состояние характеризуется гармонией, безусловной уверенностью и безопасностью. В ходе развития и столкновения с реальностью ощущение слитности с миром нарушается и «на смену фазе грандиозного и естественного удовольствия и внутренней уверенности приходит не менее грандиозная фаза познания противоположного: познания собственного бессилия и с трудом преодолеваемых аффектов...» [12. С. 468]. На нарциссической стадии начинается сложный процесс отделения индивидуального Эго ребенка от материнского Эго, что позволит субъекту в дальнейшем существовать автономно. Что бы процесс прошел успешно, ребенок не должен испугаться и окружающий мир не должен быть особенно страшным и не поддающимся контролю. Защищаясь от сложностей негостеприимной реальности, ребенок формирует фантазии о собственном величии, всесилии. Умные родители поощряют создание такого образа себя, давая возможность слабой детской психике смириться со своим отдельным от мамы существованием. В результате у ребенка формируется идеальный образ себя и идеальный образ объекта.
В дальнейшем идеальный образ себя интегрируется в целостное представление о себе, обеспечивая субъекту поддержку, а идеальный объект служит основанием для развития Сверх-Я. «Даже если реальная личность выглядит «плохо» с точки зрения внешнего мира или системы Я-иде-ал/Сверх-Я, чувству собственной ценности опасность не угрожает. Идеальная личность словно возражает критикам реальной личности, что ее «плохость» — всего лишь преходящее исключительное явление» [12. С. 474].
В норме нарциссизм предшествует формированию зрелой личности, способной устанавливать реальные отношения с другими людьми, учитывать их интересы, воспринимать других как самостоятельную ценность, а не только как отражение собственного совершенства, вступать в брак, рождать детей. Важнейшая функция этапа заключается в том, чтобы обеспечить психическую возможность замещать удовлетворение инстинктивных влечений более сложным нарциссическим удовлетворением, например, замещать удовольствие от импульсивного опорожнения кишечника, нарциссическим удовольствием от похвалы матери [12. С. 465]. Нарциссическая стадия обеспечивает формирование чувства собственной ценности личности, что в дальнейшем станет основой самоуважения. Детский нарциссизм с развитием не исчезает, а переходит в зрелые формы, такие, как творческая деятельность, эмпатия, принятие собственной смерти, способность к юмору и мудрость. Однако, зрелый нарциссизм требует удовлетворения в процессе развития основных нарциссических потребностей — потребностей в признании кем-то, в идеализации кого-то сильного и мудрого, в подобии с кем-то похожим. Неадекватный опыт удовлетворения этих потребностей ведет к формированию патологических черт личности.
Однако по тем или иным причинам идеальные образы себя и другого могут и не стать частью собственной психики. При возникновении нарушений патологические формы нарциссизма могут проявляться в потребности постоянно поддерживать ощущение своей грандиозности и совершенства. Такие люди, пишет Питер Куттер [4. С. 161], сильно зависят от нарциссической подпитки и хотят, чтобы ими постоянно восхищались и лелеяли их. Потеря восхищения чревата угрозой самооценке и ведет к регрессу и возврату к раним формам защиты Эго от распада.
Эго нарциссической личности настолько слабо, что без идеализированного объекта не может функционировать. А реальная близость заставит видеть объект целиком, что разрушит идеализацию. Именно страх потерять себя и заставляет нарцисса выдерживать дистанцию по отношению к другим людям, избегая глубоких интимных отношений и всяческой зависимости. Как отмечает X. Кохут, нарциссические клиенты в начале анализа проявляют сильнейшее сопротивление, вызванное опасениями потерять индивидуальность из-за желания слиться с идеализированным объектом [3. С. 415].
Основными чертами нарциссической личности являются: внутренняя пустота, грандиозность, потребность в идеальном объекте, с которым можно идентифицировать себя и одновременно страх зависимости и отрицание зависимости от другого человека или общности людей.
Дальнейшие события пьесы следуют букве обряда, полностью противореча его смыслу. Возвращение Снегурочки в лес к матери представляет собой эквивалент обряда инициации. Для ребенка возвращение из леса было началом новой, взрослой жизни, к которой научившаяся любить Снегурочка казалось бы уже готова. Но пьеса строится по обряду календарного ритуала, предполагающего смерть, уничтожение куклы-чучела. В древних ритуалах инициации и календарных праздников проигрывалось очевидное для мифологического сознания и для нашего бессознательного единство смерти и новой жизни. Отправившийся в лес ребенок действительно умирал, чтобы смог родиться взрослый, новый человек. Умирало его детское состояние, чтобы освободить место взрослому. У Островского все очень точно показано — Снегурочка гибнет вместе с Мизгирем, воспроизводя парное уничтожение мужской и женской кукол, как это случалось на летние праздники в некоторых среднерусских губерниях. Мизгирь, воплощающий мужскую силу, должен был умереть, чтобы передать новым растениям свою силу, свою ярь. А значит, снова, жить в другом облике.
В пьесе же смерть Мизгиря бессмысленна, он гибнет, никому не передавая своей мужской силы, наказывая себя за любовь к Снегурочке. Но противореча смыслу праздника, действие пьесы разворачивается в полном соответствии с логикой мифологического сознания, для которой имя и вещь неразделимы. Снегурочка, воплощая детский нарциссизм и холодность, неразрывно связана с этими качествами. Признак не может быть уничтожен отдельно от вещи, а значит, чтобы преодолеть детское состояние, должна умереть сама Снегурочка. Смерть героини неотвратима, хотя и носит явно нереалистический характер. Островский придумал даже специальный трюк, чтобы показать на сцене таяние, превращение живой девушки в воду.
Получается, что это сказка о том, как ребенок хочет стать взрослым и поэтому погибает. Странный сюжет, и странно, что сказка прижилась, а образ Снегурочки стал почти народным.