Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Рубрика 'Понять Другого — условие и вершина человеческого бытия'
На психологическом уровне Другой появляется довольно поздно и его появление сопровождается сложными кризисными явлениями. Промежуточным образованием, защищающим слабое Я ребенка, является нарциссизм. Проблема нарциссизма считается одной из наиболее значимых для современной культуры. Существуют многочисленные анализы и интерпретации сущности и происхождения нарциссизма. Представляется, что в отечественной культуре сходные феномены сформировались в принципиально иной ситуации. Сказка о Снегурочке соответствует видению мира, свойственному нарциссической структуре личности, сложившейся в такой ситуации.
Сказки не бывают случайными. В глубине каждой лежит прочная мифологическая реальность, делающая близкими и понятными для многих поколений детей и взрослых самые фантастические повороты сюжетов и самые необычные детали. Известно, что мифологические и сказочные образы представляют собой удобные модели, раскрывающие структуру внутрилич-ностных проблем. Но есть сказки, созданные свободной фантазией писателей, сказки, у которых нет явных мифологических корней. Когда (если) они приживаются, то можно предположить, что в этом случае либо имеется совпадение с уже существующими глубинными архетипами, либо затронуты те стороны психики, которые выходят за пределы мифологической картины мира, мифологического уровня. К таким странным новым и популярным сказочным сюжетам относится пьеса о Снегурочке, сочиненная А. Н. Островским.
Образ Снегурочки имеет два момента «социального», светского рождения, и сама снежная девушка существует в двух ипостасях. Первый раз этот персонаж возник на сцене театра волей А. Н. Островского. Второй раз Снегурочка появилась в отечественной культуре как новогодний персонаж после Великой Отечественной войны и прочно вошла в праздничный быт.
Новогодний праздник с детства связан для нас с привычным набором — елкой, мандаринами, Дедом Морозом и Снегурочкой. Однако про эту Снегурочку вообще не все понятно — кем приходится Деду Морозу, кто родители, так как образ взят из пьесы А. Н. Островского, но семейная история изменена и запутана. При этом совершенно непонятно другое — почему вообще Снегурочка занимает место на этом празднике и почему мы так легко к ней привыкли.
Представляется, что в данном случае психологический смысл данного образа строится на пересечении социальных и внутриличностных обстоятельств. Социальная ситуация дает модель для активизации имеющихся психологических образований. В кризисные ситуации социум создает модели, позволяющие индивиду строить защиты, адекватные актуальной социально-психологической проблематике.
read comments (0)
В пьесе только одно печалит Снегурочку — не складывающиеся отношения с Лелем. Красивый пастух обладает просто магической властью над женскими сердцами. Однако Лель не выглядит носителем выраженного мужского начала, яркой маскулинности. Вероятно, не случайно при Островском эту роль на сцене играли женщины.
При обращении к истории мифологии это противоречие становится понятным. Академик Рыбаков утверждает, что не было в мифологии древних славян такого мужского образа — Лель, а была фигура Лели, Ляли — дочери богини весеннего плодородия Лады [9. С. 207]. Леля, Ляля — это символ дитя, ребенка, и Лель в пьесе непроизвольно и естественно воспринимается именно как желанный ребенок, о появлении которого уместно просить богов на летнем празднике плодородия. Желание женщин, направленное на Леля — не столько эротическое, сколько желание продолжить род, родить. Рождение ребенка для архаического сознания — это высшее благо, а отсутствие потомства — страшная кара. Женские персонажи в пьесе как бы соревнуются, стремясь завоевать расположение Леля, получить ребенка. И выбор пастуха указывает на наиболее достойную, с точки зрения берендеев, — на умеющую горячо любить Купаву. Таким образом, Лель, заявленный в пьесе как герой-любовник, реально выполняет другую функцию, воплощая идею продолжения рода. Расположить к себе Леля — значит получить ребенка.
На Леля направлены и желания Снегурочки. Именно ради него она покидает лес, по ходу пьесы наиболее эмоционально реагирует на отношения с ним, слова «Лелю / Не детская любовь нужна» заставляют ее сразу же бежать в лес и просить у мамы Весны дать ей способность любить, зная, что это может стоить ей жизни. При этом мы уже знаем, что, взрослой, сексуальной любви к красивому пастуху она не испытывает. Так может вести себя женщина, желающая родить ребенка, даже с риском для жизни. Происходящее далее противоречит здравому смыслу. Снегурочка получает способность любить, но не Леля, а Мизгиря, и смена объекта воспринимается как должное, не смущая ни ее, ни автора, ни зрителей.
В последние десятилетия жители многих стран мира, в том числе и россияне, становятся свидетелями мощного и динамичного процесса трансформации социокультурного пространства под влиянием активно проникающих в нашу жизнь образцов англоязычной, прежде всего американской культуры, через понятия, до недавнего времени чуждые и незнакомые многим носителям иных культур, а также иноязычных заимствований (анг-ло-американизмов), непосредственно связанных с этими новыми понятиями. Такие понятия, как «бизнес», «менеджер», «офис», «маркетинг», «компьютер», «ток-шоу» и многие другие, уже достаточно давно и достаточно прочно вошли в нашу повседневную речь, быт и сознание. Этот процесс затрагивает сегодня практически все сферы бытия современного человека — политическую, финансово-экономическую, социальную, культурно-образовательную, бытовую и т. д.
Важнейшую роль в распространении англоязычных заимствований играют СМК: пресса, радио, телевидение, — и, не в последнюю очередь, Интернет и т. д.
Феномен англоязычного влияния характерен для многих языков мира -аналогичные англо-американские заимствования во множестве присутствуют и во французском, и в немецком, и в испанском, и в итальянском, и в японском языках. По существу, англоязычное влияние является одной из глобализационных тенденций, характеризующих современный урбанизированный мир в последние десятилетия.
Можно было бы сказать, что с помощью англо-американских заимствований происходит, с одной стороны, насыщение и обогащение иноязычных культур новыми современными смыслами, формирующими новое пространство понимания. С другой стороны, наличие аналогичных англо-американских заимствованных терминов для обозначения распространенных реалий современной жизни (ср.: «менеджер» в русском языке, «Manager» в немецком, и т. п.), способствует улучшению взаимопонимания между ними.
Тем не менее, с проблемой англоязычного влияния связаны также и многочисленные разногласия, споры и даже конфликты, возникающие на самых разных уровнях. Не только в России, но и во многих западноевропейских странах англоязычные заимствования принимаются отнюдь не безоговорочно: во Франции с начала 70-х годов существует жесткая языковая политика в этом отношении, в Италии придерживаются аналогичного подхода. Даже в Германии, в общем-то, очень лояльно относящейся к англоязычному лингвокультурному влиянию, особенно в восточных федеральных землях, после объединения оказавшихся, как и Россия, под лавиной внезапно хлынувших с Запада англоязычных терминов, сегодня все чаще высказываются в пользу ограничения англоязычного влияния.
Одна из причин подобных разногласий и непонимания в том, что у многих, особенно, у представителей старшего поколения (в тройной представленности поколений — деды, дети, внуки), слова типа «брокер» или «маркетинг», не говоря уже о всевозможных терминах из области современных технологий или массовой культуры, вызывают скорее раздражение - видимо, постольку, поскольку все эти реалии остаются чаще чужими для них, поскольку сами они, как правило мало заняты в бизнесе, не пользуются компьютерами, не знакомы с информационными технологиями, не являются любителями современной музыки и т. д.
Возрастное «расслоение» по пониманию и отношению к определенным явлениям жизни, в данном случае в сфере «нового языка», безусловно (естественно это не обязательная норма), существует в современном (хотя возрастное понимание=непонимание в целом в определенной степени свойственно всем историческим этапам) мире, в частности, в России.
Еще одной причиной непонимания и раздражения по поводу англо-аме-риканизмов становится все более усугубляющаяся разница в образе жизни более и менее обеспеченных слоев населения. Понятно, что те, кто сегодня работает в иностранных компаниях, часто выезжает за рубеж и причисляет себя к среднему классу, чаще имеет дело с офисами, супермаркетами, фит-нес-центрами и прочими современными реалиями, для обозначения которых в родном языке нет соответствующих лексических единиц. То есть проявляется «расслоение понимания» в определенной языковой сфере чужого, англоязычного пласта по линии имущественной.
Причиной непонимания зачастую становится и употребление некоторыми профессиональными группами и субкультурами специфических жаргонизмов англо-американского происхождения, незнакомых «непосвященным». С этой точки зрения, весьма примечателен сленг программистов, заядлых любителей Интернета и не так давно появившихся и у нас в стране «киберпанков», которые ориентируются на последние достижения в области компьютерных технологий: «юзер» (от англ. «user» — «компьютерный пользователь»), «ламер» (от англ. «lame» — «хромой» — «неумелый, неопытный пользователь»), «мастдай» (от англ. «must die» — «долой!»). То есть англоязычные элементы становятся своего рода «маркерами» и одновременно и, в какой-то степени, определенными «конструктами» формирования новых субкультурных образований, линий разделения в «понимании» и «понимания» в отношении к определенным сферам жизни.
Тот факт, что наличие сходно звучащих англоязычных терминов в разных языках облегчает взаимопонимание между носителями различных языков, можно также поставить под сомнение. В частности, представители наблюдательной миссии ОБСЕ, с которыми автор имела возможность работать и общаться во время президентских выборов, отмечают, что наличие одинаково звучащих англоязычных терминов в различных языках зачастую скорее затрудняет, чем облегчает общение, поскольку представители различных культур вкладывают в эти понятия разные оттенки смысла. Иногда одни и те же англо-американизмы служат в разных языках для обозначения совершенно различных понятий: так, в русском языке «спикер» — это «председатель нижней палаты парламента», а во французском «speaker» — диктор на радио.
Все эти разногласия находят отражение в спорах научного сообщества: сегодняшние пуристы и антинормализаторы вот уже несколько десятилетий муссируют вопрос о дальнейшей судьбе англо-американского влияния в языке, но, несмотря на остроту полемики вокруг этой проблемы, по большому счету нераскрытыми остаются вопросы о причинах, предпосылках и механизмах данного явления, о факторах присвоения англо-американских заимствований другими языками. Исследования англоязычного влияния освещают почти исключительно языковую его сторону и практически не дают представления о тех социально-психологических факторах социокультурной динамики, которые обуславливают развитие и активное протекание этого процесса.
Таким образом, феномен англоязычного культурно-лингвистического влияния, возникший благодаря потребности в расширении пространства понимания, сам становится причиной непонимания и конфликтов между поколениями, профессиональными группами, представителями научного сообщества и т. п.
Проблема англоязычного влияния — многогранна и сложна. Одним из аспектов этой проблемы является рост своего рода протеста против него. Однако здесь важно отметить, что англоязычное влияние является не просто следствием экспансии американской массовой культуры, но имеет причины гораздо более глубокие и сложные, и этот процесс не так просто приостановить. Так, во Франции, которая, как известно, наиболее активно сопротивляется американскому «лингвокультурному империализму» отчасти потому, что некогда сама занимала лидирующее место в мире в области культуры и языка, жесткая ограничительная языковая политика не дала ожидаемых результатов, а лишь привела к «разделению» французского языка на официальный, очищенный от англо-американизмов, и разговорный «frang-lais», «франко-английский», характерный для повседневно-бытовой жизни, для молодежи и подростков. При этом, тексты французских СМИ свидетельствуют о широком распространении англоязычного влияния в таких сферах, как быт и досуг, а также в области массовой культуры и рекламы.
Англо-американские заимствования, точно так же, как и любые другие языковые новации, проникают в городской дискурс в ходе коммуникации, под влиянием глубинных изменений в ментальности, образе и стиле жизни, характере деятельности людей и способах их взаимодействий друг с другом, в ходе становления новых социокультурных институтов. Это явление имеет глубокие причины и корни, без изучения которых невозможно решить проблему непонимания, возникшую вокруг него.
Если обратиться к объяснению причин англоязычного влияния, то активность этого влияния в современном мире связана, прежде всего, с историей утверждения статуса английского языка как лидирующего языка международного общения, которое произошло, естественно, в силу ряда объективных обстоятельств [1. С. 98—103]:
• Завоевание Британской империей обширных территорий, вследствие чего английский язык фактически стал самым распространенным языком в мире.
• Возросшее после войны влияние «американского образа жизни» в странах Европы и Азии, рост американского экономического и политического влияния на развитие мировой промышленности и мирового рынка.
• Сам строй и структура английского языка более легкого, чем другие, для усвоения и коммуникативного использования и т. д.
На современном же этапе англоязычное влияние как социокультурное явление тесно связано с процессом глобализации, охватившим в последние десятилетия практически все мировое сообщество, поскольку вплоть до последнего времени в авангарде процесса глобализации шли США. Процесс англоязычной «экспансии» развивался под влиянием следующих глобализа-ционных тенденций: доминирующая роль США в процессе интеграции мировой экономики и экспансия американского финансового капитала;лидирующая позиция США в области современных технологий (в том числе информационных и компьютерных); первостепенная роль США в большинстве международных организаций; расширение деятельности транснациональных корпораций, чьи центры управления находятся в США; усиление влияния американских СМИ в мировом эфире; широчайшее распространение американской продукции на мировом видеорынке; авторитет США в области науки, образования и т. д.
Присвоение англо-американизмов происходит в силу целого ряда различных факторов как лингвистического, так и экстралингвистического характера. В числе основных экстралингвистических факторов можно выделить следующие: 1) появление новых слов и понятий (в политике, в экономике и сфере финансов), не имеющих аналога в заимствующем языке, 2) внедрение новых зарубежных технологий, 3) дань моде (появление новых течений в массовой культуре, новых направлений в дизайне, спорте и т. п.), 4) «идеализация» реалий западной цивилизации, ассоциирующихся с образами успеха, комфорта, свободы, 5) протест, желание противопоставить себя традиционному обществу, 6) специфика профессии/хобби.
Внедрение новых зарубежных технологий. Научно-технический прогресс — чрезвычайно важный фактор языковой эволюции. Так было всегда: например, в XVIII—XIX вв. русский язык, остро нуждавшийся в развитии терминологии многих наук, отраслей знания, техники, прививавшихся в России под значительным влиянием Запада, вобрал в себя свыше 600 заимствований из французского языка. В результате в нашу жизнь вошли такие слова и термины, как абсолютный, объект, реакция, абстрактный и т. п. [3. С. 172].Сегодня процесс пополнения языков за счет научно-технических терминов продолжается, но практически все заимствованные лексические единицы — картридж, ксерокс, пейджер, плейер, принтер, факс и т. п. — имеют англо-американское происхождение. Та же тенденция сильна в немецком {Air-bag, CD-Player, Home Printer, Telefax) и французском (autocar, fax, high-tech, Walkman) языках.
Значительная доля заимствованных научно-технических терминов приходится на область информационных и компьютерных технологий: винчестер, дисплей, лэптоп, модем, ноутбук, процессор — в русском языке; Hard/Software, Notebook, Scanner, CD-ROM — в немецком; laptop, server, software и т. п. — во французском. Особая сфера — Интернет: к этой области принадлежат такие термины, как онлайн — online (онлайновый сервис, онлайновые услуги), сайт — site (Веб-сайт), логин — login, Интернет-провайдер — Internet-provider, чат — chat (чат-рум) и другие.
Некоторые социологи даже начинают говорить о грядущем разделении на подключенных и неподключенных к Интернету: первые будут приближаться к транснациональной культуре, вторые - тяготеть к почвенности. Язык этой новой культуры — англо-американский, поскольку большинство специалистов и пользователей живет в англоязычных странах. Собственно говоря, 99% ее — американский вклад, все остальные доли ничтожно малы. Специфическая субкультура, сформировавшаяся вокруг Интернета, и язык этой субкультуры выступают в качестве нового своего рода разделительного фактора в понимании и во взаимопонимании людей в том числе единой национальной культуры, единой страны.
«Языковая закрытость» от других. Англо-американские заимствования и их распространение в социокультурном пространстве могли бы послужить интересным материалом для различного рода социальных, культурологических, фоносемантических и других исследований. Несмотря на то, что в одних случаях доминируют социальные мотивы, в других большее значение приобретают лексическое или фонетическое значения самого заимствованного слова, трудно разделить эти факторы на чисто социокультурные, чисто психо- или социолигвистические или чисто языковые, поскольку для всех вышеперечисленных факторов в большей или меньшей степени характерно сочетание семиотических, социокультурных и психологических аспектов.
Причины, формы проявления, условия, значение интервенции англоамериканского языкового компонента в культурные пространства, в данном случае России, требуют выработки соответствующих дифференцированных подходов, методов, средств исследования. Однако для нас важным здесь является тот факт, что англоязычные культурно-лингвистические влияния объективно становятся особыми моментами, фиксирующими разделение и объединение по разным параметрам современного общества, своего рода участниками «открытия» понимания не просто чужого, но общего для определенных сфер языка и одновременно «закрытия» от других, новым пространством понимания.
В советский период сложилось представление об аудитории СМ К как об объекте коммуникации, на который осуществляется в основном однонаправленное идеологическое воздействие. В последующий период исследователями массовых коммуникаций высказывалась мысль о целесообразности перехода к диалогической модели общения (Н. Н. Богомолова) [4], о «субъект-субъектных» отношениях в системе СМК-аудитория (Е. Я. Дугин) [10]. Методы измерения желаемого качества общения (состоялся ли диалог или же произошел всего лишь обмен информацией) были предложены Т. М. Дридзе. Равноправные, партнерские, или субъект-субъектные отношения в системе отправитель (тот, кто взял на себя реализацию функции управления) — получатель (те, на которых желаемое управление распространяется) начинаются с выявления, изучения и учета интересов, запросов и ожиданий всех групп, составляющих аудиторию.
В настоящее время на телеканалах дифференцируют аудиторию по традиционным социально-демографическим признакам: полу, возрасту, роду занятий, профессии, образованию, месту жительства. Именно по этим параметрам выстраиваются рейтинги количественного изучения телеаудитории, которые дают ответы на вопросы о том, кто именно и сколько (в процентах от общего количества населения и от реального числа телезрителей) смотрит ту или иную программу (передачу). Таким образом работает большинство социологических центров, отделов и служб, изучающих телевидение. В некоторых исследованиях в анкеты вводят вопросы, выявляющие социально-психологические и психологические особенности восприятия и представляющие собой варианты качественного анализа. Из последних самый распространенный сегодня метод — фокус-группа, выявляющий отношение и изучаемому в исследовании вопросу (чаще — это отношение к той или иной телепередаче, поиск вариантов ее совершенствования) людей, специально отобранных для обсуждения. Такую работу, например, регулярно ведет социологический отдел ВГТРК — по изучению отношения аудитории разных регионов страны к телепрограмме «Вести». В ряде центров и служб проводится и контент-анализ, то есть анализ содержания вышедших в эфир телепередач. И хотя полученные результаты дают, как правило, много ценной информации, тем не менее выявить в достаточно полной мере реальное социальное последействие, как показывают телепрограммы, они не могут. Ни один из упоминавшихся выше методов не может объяснить и особенности восприятия телеаудитории, такие, например, как неожиданные и ничем не оправданные страхи, раздражение людей, а также другие так называемые «коммуникативные сбои», когда, например, журналист или телеведущий остается непонятым своей аудиторией, несмотря на все его старания (имеется в виду не факт согласия с точкой зрения коммуникатора, но — элементарное непонимание человеком целей и мотивов коммуникатора, неумение выделить из материала главное и второстепенное).
Наиболее перспективны и наиболее созвучны современным задачам развития и совершенствования телевещания качественные способы изучения телекоммуникационных процессов. Однако пока что они используются крайне мало. Поэтому крайне важным становится расширение поиска соответствующих методик и новых принципов подхода к анализу телекоммуникационных процессов при более глубоком изучении субъектов, воспринимающих информацию.
В расширении возможностей понимания процессов восприятия телепередач перспективными представляются исследования с использованием качественных семиосоциопсихологических методов, обеспечивающих, в частности, дифференциацию телеаудитории по социоментальным признакам, или по так называемым «группам сознания».
В различных исследованиях при изучении особенностей восприятия телепередач, которые по условиям эксперимента предъявлялись разнообразным группам телезрителей для видеопросмотра, практически всегда выделялись следующие социоментальные группы по характеру интерпретаций содержательно-смысловых структур передач, то есть по умению людей понимать мотивы и цели общения с ними коммуникатора:
1. Интерпретирующие адекватно — характеризуются умением не только постигать коммуникативную интенцию в телекоммуникации, но и перцептивной готовностью к общению в процессе интервью, проводимого при эксперименте. Представители этой группы активно пользуются правом иметь свою точку зрения, однако даже в случае несогласия с постановкой вопроса в телепередаче заявляют об этом в корректной форме.
2. Интерпретирующие частично адекватно — характеризуются некоторым «снижением» уровня проникновения в материал: тезисы, содержащиеся в телепрограмме, как правило, оказываются в «смысловом вакууме». Обнаруживается прочное запоминание аргументов к тезисам, проблемной ситуации, фактов-иллюстраций. Эмоциональные реакции могут быть некорректными. Перцептивная готовность к собеседованию чаще положительная.
3. Интерпретирующие неадекватно — характеризуются несовпадением смысловых акцентов при восприятии, и не только на уровне установочных тезисов, но и на уровне аргументов. Нередко анкетируемый поддается эмоциям, основанным на собственных жизненных впечатлениях, и спешит их высказать до и вместо попытки объективного анализа. При этом возможны искажения и домысливания, отражающие чаяния, ожидания, страхи, опасения и даже обиды, наблюдаются экстатичность и некорректность, вызванные уже сложившейся социальной установкой. Перцептивная готовность к собеседованию чаще низкая.
4. Интерпретирующие «по установке« — это те случаи, когда один и тот же человек обнаруживает разные интерпретационные навыки в зависимости от установки (аттитюда, то есть сложившейся готовности к определенной форме реагирования) на материал или на человека на экране, и в результате в одних случаях интерпретирует адекватно, в других — нет. Выявляется тенденция к снижению степени адекватности интерпретации телепередач при наличии стойкой негативной установки к содержанию передачи или к ее участнику. Эмоции и перцептивная готовность к собеседованию в этих случаях также неоднозначны.
5. Неинтерпретирующие — характеризуются негативной установкой к интенции, продуцируемой передачей (например, воздействие на предвыборное поведение) или к конкретной личности. Типичные реакции: «не буду смотреть, неинтересно, надоело», а если все же посмотрел — «не знаю, не могу, не хочу, ничего не запомнилось». Понятно, что достичь диалога с таким телезрителем практически невозможно. Ситуация напоминает нервный срыв при нулевой перцептивной готовности [3].
Еще ранее, в 70-е годы, в результате проведения широко известного проекта «Общественное мнение» (в г. Таганроге) по аналогичным методикам были выявлены и описаны сходные по восприятию реакции («группы сознания») в аудитории прессы [5; 11]. Интересно, что показатели адекватного восприятия, то есть такого восприятия, при котором реципиент понимает мотивы и цели коммуникатора, оказались практически одинаковыми: 14% среди читателей прессы в 70-е годы и 13,6% среди телезрителей в конце 90-х годов.
Исследования показывают, что представители немногочисленной адекватно интерпретирующей группы более глубоко проникают в сущность проблемы, понимают ее истинные причины, их предложения по ее разрешению более конструктивны, чем предложения представителей других со-циоментальных групп. Например, при семиосоциопсихологическом изучении реакций аудитории различных телепрограмм именно представители такой группы обычно давали наиболее ценные предложения по совершенствованию телепрограмм, по их тематике, говорили о таких нюансах подачи материала, которые оставались незамеченными представителями других групп. При изучении телеканала «Московия» (исследование проводилось в 1998 году, с использованием семиосоциопсихологических методик, в Москве и Подмосковье) представители этой группы, хотя и отрицательно отнеслись к главенствующей в некоторых программах этого канала интенции «все вокруг плохо», не впадали в депрессию, как, например, представители частично адекватной группы, но — делали конкретные предложения, как улучшить ситуации, о которых шла речь в программе.
Такой подход к изучению особенности современной телекоммуникации, который опирается на учет социоментальных признаков разных телезрителей, может характеризоваться как достаточно продуктивный, поскольку он позволяет выделить разные социоментальные группы, по-разному воспринимающие телеинформацию, и дифференцировать мнение аудитории. Се-миосоциопсихологическое исследование дает многоаспектную картину отношения к телепередачам разных социоментальных групп населения и позволяет реально оценивать качество реакций населения.
В этом плане приходится констатировать, что, поскольку интенции воздействия, несмотря на все декларации, из практики телевещания не исчезают телепрограммы, использующие такие интенции, практически в основном ориентированы на группы телезрителей, воспринимающих частично адекватно и неадекватно. При этом отношения здесь далеко не партнерские. Нет поиска партнерства в таких случаях и по отношению к адекватно воспринимающей группе телезрителей.
В многочисленных дискуссиях, которые проходят в СМИ, довольно часто телепередачи, тележурналисты и телеведущие оцениваются «от имени народа», то есть по совокупному результату количественных исследований. Исходя из этих же показателей и соображений, происходит и программирование вещательных сеток, в которых лучшее время отдается более смотри-бельным телепрограммам, в которых, в свою очередь, размещается самая дорогостоящая реклама. Однако при этом остается неизученным и неучтенным истинное мнение разных групп телезрителей, в том числе объективно существующих групп социоментальных. Преимущественная ориентация телеканалов на данные количественных рейтингов еще раз подтверждает мысль о том, что ставка в информационной политике сегодня делается на группы аудитории, воспринимающие частично адекватно и неадекватно, которые более многочисленны, чем представители адекватно воспринимающей группы. А поиску путей реального диалога при учете мнений, интересов и ожиданий всех групп аудитории уделяется чрезвычайно мало внимания.
При этом осуществляемый выбор некоторых программ часто обосновывается тем, что телезрители сами хотят смотреть бесконечные развлекательные передачи и «мыльные оперы» и что их вкусы дурные. Однако данные, полученные в социально-диагностических исследованиях восприятия аудиторией ряда отечественных телеканалов, которые были проведены в последние годы, говорят об обратном, а именно о том, что у аудитории есть огромная потребность в получении проблемной информации. Так, на вопрос, какие темы и проблемы вы хотели бы встретить в будущих передачах, большинство опрошенных, и среди них были представители разных социоментальных групп, назвали проблемы, связанные с коррупцией, социальной политикой (выплатой пенсий, зарплат, с положением переселенцев, проблемы образования), подъемом сельского хозяйства, положением в промышленности, реформой армии и т. д. Диапазон названных проблем был обширен и в несколько раз превосходил культурные и развлекательные темы, хотя, исходя из анализа сеток вещания, соотношение между общественно-политическими и развлекательными телепрограммами было явно в пользу последних.
Задаче установления партнерских отношений с телезрителем служит идея интерактивности, реализуемая многими выходящими сегодня в эфир (или — недавно выходившими) программами: «Времечко», «Сегоднячко», «Глас народа», «Итоги», «Алло, народ!» и т. д. Для интеракции с телезрителем используются такие приемы, как телефонные опросы, звонки в редакцию, телемосты, сообщения на пейджере, из Интернета и т. д. Возможность использования таких форм работы появилась с развитием новых коммуникационных технологий. Однако, несмотря на широкое развитие новых форм интерактивного телеобщения и их популярность среди телезрителей, они служат в основном драматургическим приемом: адекватно воспринимающие группы телезрителей, как показали наши исследования, в них не участвуют, наблюдая, тем не менее, за происходящим на телеэкране и проявляя к этому некоторый интерес. И поскольку в интерактивном телевещании никак не представлены телезрители-носители народной мудрости (то есть — адекватно воспринимающая группа), которые более, чем другие, как показали наши исследования, ориентированы на морально-нравственные ценности, выявленное посредством интерактива совокупное мнение нередко оказывается не самым мудрым. Устоявшаяся же практика ряда поднаторевших телеведущих перебивать или подгонять своих телефонных собеседников ввиду того, что «поджимает» время, или в силу других причин также не способствует партнерству и еще больше отталкивает представителей адекватно воспринимающей группы от участия в телепрограммах. Поэтому результаты массовых опросов (например, телефонного голосования) чаще всего в дальнейшем не соответствуют реальным социальным процессам. Примером могут служить данные телефонных опросов на канале НТВ в периоды, предшествующие парламентским и президентским выборам 1999 года, чаще дававшие совсем не тот результат, который обнаруживался затем в реальности. Поэтому результат телефонного голосования, даже в тех случаях, когда в нем принимает участие несколько тысяч человек (а на НТВ это число составляло и 10, и 15 тысяч), не может считаться репрезентативным: это скорее мнение тех людей, которые имеют привычку звонить на телеканал. Следует признать, однако, что интерактивная форма общения с телеаудиторией гораздо более демократичная, нежели другие.
В связи с новыми техническими возможностями сегодня наблюдается некоторая эйфория и относительно возможности получать репрезентативный социологический результат непосредственно в прямом эфире. Так, некоторые современные телепрограммы выходили из суперсовременной по дизайну и техническому оснащению студии, вмещающей большое количество человек, которые непосредственно в прямом эфире, используя специальные кнопки, могли высказывать свое мнение: «да», «нет», «не знаю». Обобщенный результат тут же выводился на мониторы. Однако даже если бы такая «массовка» оказалась репрезентативной по составу и количеству участников, полученный результат ее реагирования вряд ли правомочно проецировать на социальные процессы в масштабах страны, поскольку при ее подборе нарушается главный принцип квотной выборки: равная возможность для каждого члена общества стать реципиентом.
Проблем, связанных с поиском диалога телевидения на уровне реального понимания и взаимопонимания со своей аудиторией, немало, многие из них достаточно сложны в своем решении. Необходимым условием такого решения является понимание-знание телезрителя как того Другого, который должен стать субъектом диалога. И здесь, на этом пути, не обойтись без широкого распространения не только количественных, но и качественных исследований восприятия телепродукции, и прежде всего — исследований социально-диагностических, в социальном заказе на такого рода исследования, в гласности полученных результатов, а также в законодательном регулировании взаимоотношений между властными структурами, телевидением и аудиторией [2], с учетом интересов всех заинтересованных сторон.
В последнее время проводимые нами исследования фиксируют явный «сдвиг» телеканалов к более «открытым» нюансам интенции в общении с телезрителем, большей направленности на него как на партнера, на взаимопонимание. Однако проблема понимания телезрителя очень разного в своей представленности и взаимопонимания в решении задач телевидения, удовлетворения потребностей современного человека не только в информации, но и уровне качественности ее содержания, в достижении реального диалога остается в качестве очень актуальной еще далеко нерешенной.
лександр Владимирович Запорожец (1905—1981) — известный отечественный психолог, посвятивший свою долгую и плодотворную научную деятельность изучению кардинальных проблем психологической науки. Он внес существенный вклад в общую, экспериментальную, медицинскую, педагогическую, возрастную и детскую психологию. Основным делом его жизни было выявление закономерностей психического развития детей раннего и дошкольного детства. Оглядывая творческий путь А. В. Запорожца, поражаешься его научной проницательности, фундаментальности выдвинутых им идей, оригинальности и разнообразию экспериментальных замыслов, мастерству их реализации, глубине теоретического содержания и смысла сделанных им обобщений.
Перечислим основные области психологии, в которых в разные годы жизни работал А. В. Запорожец. К ним относятся: генезис психики и возникновение чувствительности (совместно с А. Н. Леонтьевым); генезис и строение восприятия (перцептивной деятельности); формирование и регу-ляторные функции образа (на материале осязания, зрения и слуха); генезис и строение произвольных движений, действий и навыков, включая реабилитационные аспекты; генезис и строение наглядно-действенного, образного и дискурсивного мышления (умственных действий); генезис, когнитивные и регуляторные функции эмоций и, наконец, особая проблема — моторика, установка и личность. В этом, разумеется, не полном перечне представлены основные разделы психологической науки, в которых с разной степенью детальности А. В. Запорожец осуществлял генетический, функциональный и структурный анализ. Это говорит о том, что автор (и руководитель) исследований, выполненных в столь, казалось бы, разных областях психологии, был психологом высокой культуры. Его универсальность может быть объяснена лишь наличием собственной исследовательской программы и концептуальной схемы, сквозь призму которой А. В. Запорожец видел психологическую реальность, и своего метода работы с этой реальностью.
Какова же исследовательская программа, которой руководствовался А. В. Запорожец на протяжении ряда десятилетий работы в психологии? Как и когда сформировалась эта программа? Нам представляется, что идейное ядро, объединившее вокруг себя все исследования А. В. Запорожца, содержалось в проблеме человеческого действия, а точнее сказать — деяния. Именно в этой области им была создана целостная и самобытная теория, которую следовало бы обозначить как теорию психологии действия. Проблема действия конкретизировалась им в сфере моторики, чувствительности, перцепции, мышления, эмоций, личности. А. В. Запорожца интересовали как произвольные, так и непроизвольные формы активности и в еще большей степени — взаимные трансформации непроизвольного в произвольное и обратно. Механизмы взаимных трансформаций непроизвольных и произвольных движений и действий, понимаемых в самом широком смысле слова, действительно представляют собой одну из центральных проблем психологической науки.
Проблема формирования, строения, регуляции человеческого действия, эмоций и чувств возникла перед А. В. Запорожцем в его «допсихологиче-ский» период жизни, когда он в юные годы недолгое время (1922—1923) был учеником Курбаса — основоположника нового, революционного украинского театра. Вспоминая эти годы и уроки своего первого учителя, А. В. Запорожец писал о том, что Курбас ставил перед молодыми актерами задачу овладения сценическим поведением и эмоциями. Средством такого овладения было преобразование, или превращение, собственных движений (ср. со все чаще встречающимся в психологии термином «форма превращенная»).
А. В. Запорожец, таким образом, пришел в психологию с уже сложившимися интересами и своими проблемами. Они, впрочем, подпитывались его постоянной любовью к театральному искусству.
Дальнейшая, теперь уже научная, судьба А. В. Запорожца была неразрывно связана со школой Л. С. Выготского. Через всю жизнь А. В. Запорожец пронес глубокое уважение и любовь к своему второму учителю. Научные идеи и методологические принципы, выдвинутые Л. С. Выготским, обогатили собственную программу А. В. Запорожца, легли в основу его исследовательской работы. Она протекала в тесном сотрудничестве с А. Н. Леонтьевым, А. Р. Лурия, П. И. Зинченко, П. Я. Гальпериным, Д. Б. Элькони-ным и другими выдающимися представителями школы Л. С. Выготского при постоянном обмене мнениями, согласовании и взаимном обогащении основных идейных позиций. Вместе с тем каждый из участников этой общей работы имел свое направление исследований, разрабатывал определенную область науки. Конечно, верно, что программа исследований А. В. Запорожца была обогащена Л. С. Выготским, А. Н. Леонтьевым, А. Р. Лурия, но столь же верно и то, что реализация программы А. В. Запорожца обогатила культурно-историческую теорию Л. С. Выготского и психологическую теорию деятельности А. Н. Леонтьева. Более того, она прочертила для них новую перспективную линию, или зону ближайшего развития и открыла новые сферы практического приложения.
Основной областью науки, в которой работал А. В. Запорожец, был онтогенез психики. Это, разумеется, связано с тем, что овладение многими формами поведения и деятельности, становление личности начинается очень рано. Дети для А. В. Запорожца никогда не были просто экспериментальным материалом. Дошкольное детство, судьба ребенка, его воспитание, формирование и развитие, счастливое детство миллионов детей всегда были стержнем не только научных, но и жизненных, личностных интересов этого замечательного человека — гуманиста и гражданина.
Изучение онтогенеза психики лежало у истоков культурно-исторического развития, выдвинутого Л. С. Выготским. Именно оно послужило экспериментальным фундаментом для разработки основных положений этой теории, в том числе центрального положения об опосредованном характере специфически человеческих форм психики и решающей роли овладения знаком в их формирований. Соглашаясь с этим важнейшим положением, А. В. Запорожец ввел в контекст теории культурно-исторического развития высших психических функций недостающее звено: овладение ребенком специфически человеческими действиями, которые являются более ранним, по сравнению со знаком, источником возникновения высших психических функций. В дальнейшем материал, полученный в онтогенетических исследованиях А. В. Запорожца и других представителей школы Л. С. Выготского, позволил А. Н. Леонтьеву развить взгляды, в конечном счете вылившиеся в общепсихологическую теорию деятельности.
Онтогенетические исследования Л. С. Выготского и его сотрудников проводились не при помощи традиционного метода срезов, а при помощи «экспериментально-генетического» метода, требовавшего воссоздания в эксперименте самого процесса развития; основной их целью являлось установление общепсихологических закономерностей. А. В. Запорожец, продолжая эти традиции, последовательно использовал экспериментально-генетический метод и сохранял общепсихологическую ориентацию исследований. Однако, в отличие от других представителей школы Л. С. Выготского, он придавал не меньшее значение изучению закономерностей возрастного развития. Поэтому труды А. В. Запорожца всегда имели двойную направленность: на решение проблем общей психологии и проблем онтогенеза психики.
Вряд ли кто забыл первую и единственную (на крупных телеканалах) в России телепрограмму о любви и сексе — «Про это», выходившую в эфир после 24 часов, в ночь с субботы на воскресенье (ходят слухи о ее скором возобновлении). Каждая передача выстраивалась на определенную тему (проблему). Согласно жанру, основное действие происходило в студии, где ведущая в присутствии приглашенных гостей обсуждала заявленную тему с основными героями, представлявшими, как правило, противоположные позиции. В обсуждении участвовали также рядовые гости студии и специально приглашенные эксперты.
По результатам количественного «измерения» телеаудитории (такие данные предоставляют социологические службы, специализирующиеся на количественных рейтингах), к телепередаче обращалось от 1 до 5% телезрителей, участвующих в соответствующих опросах, в основном — молодежь, в возрасте от 18 до 34 лет, с явным преимуществом мужчин. Вместе с тем, эту передачу смотрели и представители других категорий телезрителей, различающихся по полу, возрасту, образованию. Передачи, как правило, были профессионально выполнены. Они несли определенный позитивный потенциал, выполняли стабилизирующую функцию, распространяя социально значимые образцы сексуального поведения, ликвидируя пробелы в знаниях о бесспорно важной стороне жизни большинства людей. Такого рода знания и присущая передаче откровенность в обсуждении сексуальных проблем вносили элемент открытости в общество, где долгие годы подобная тематика была запретной. «Цель передачи — рассказать о том, о чем стыдно было говорить. Рассказать о том, о чем люди втайне думали» (м., 25 лет, индивидуально-трудовая деятельность, женат); «Главное достоинство передачи — возможность откровенных высказываний ее участников» (м., 56 лет, образование высшее, женат). В то же время эта телепрограмма вызывала большое число нареканий в СМИ, а также писем-протестов в самые разные общественные и правительственные органы. Проведенный нами в 1998 году мотивационно-целевой (интенциональный) анализ восприятия ряда телепередач этой телепрограммы показал их причины. Так, обнаружилось, что в изучаемых телепередачах наблюдался некоторый «перекос» от желания конструктивного разговора на социально значимые темы — к сенсационности, что, кстати, отмечали и телезрители: «Это чисто внешняя передача. Она никак не может претендовать на решение проблем: мы вам показываем — а вы удивляйтесь» (м., 33 года, образование высшее, менеджер); «Морали никакой не вышло. Основная масса народа, который слушает рок-н-ролл, совсем не так озабочена сексом и не так алкогольна. Цель передачи — шокировать бабулек» (ж., 30 лет, образование среднее, домохозяйка, замужем). Вызывал недоумение у многих телезрителей и такой широко распространенный в «ток-шоу» интенциональный нюанс, как нейтральность при обсуждении спорных, «проблемных» тем, связанных с вариантами сексуального поведения. Особую тревогу при этом испытывали представители старшего поколения, поскольку опасались, что информация о нетрадиционном сексе повлияет на дальнейшее сексуальное поведение молодежи. Надо сказать, что удачный выбор телеведущей отчасти скрадывал это впечатление. Несмотря на.создаваемый имидж программы и задуманный соответственно ему образ ведущей, которая «не краснеет», как бестактно было заявлено в заставке, Е. Ханге удавалось благодаря своей индивидуальной манере смягчать негативное впечатление от возникающих в процессе телеобщения острых моментов. Порой за «маской», за заданной ролью просматривался совсем не такой «крутой» и порой даже смущающийся человек, которой мог сказать «мы, простые смертные», «ничего себе!» и т. д. — о сексуальных «подвигах» своих героев. «Пытается быть более развязной, чем есть на самом деле» (м., 24 года, режиссер, женат). Телезрители-эксперты характеризовали ее стиль общения большей частью положительно: «Высокопрофессиональная ведущая, остроумная, интеллектуальная, современная, с некоторым шармом» (ж., 54 г., образование высшее); «Задавала интересные вопросы, подбадривала гостей, владеет интервью, быстрая речевая реакция на происходящее» (м., 33 года, образование высшее).
Любое телеобщение, даже, казалось бы, никак не связанное с целепола-ганием и мотивацией, имеет социально значимое последействие. И если в результате просмотра «ток-шоу», реализуемого в русле интенции нейтральности (а таких на телеэкранах огромное количество), зритель хоть отчасти ощущает недоумение, не понимает, зачем, почему, для чего ему предложена эта телепередача, значит — взаимопонимания не состоялось. В социуме, к тому же, укореняются и становятся нормой точно такие же, недиалогические, модели общения.
Материал на общественно-политическую тему любого отечественного органа СМК до 1991 года выражал директивную линию партии. При этом ни о каком партнерстве с аудиторией и речи быть не могло — аудитория была объектом коммуникации.
Понятно, что такой стиль общения далеко не всегда приводил к заданному результату. В качестве примера можно взять передачи Главной редакции пропаганды ЦТ (доперестроечного периода). Долгое время считалось: пусть эти передачи скучноваты по форме, но они важны и нужны. Спорить было трудно, потому что никто всерьез их пропагандистского эффекта не измерял. И вот в мае-июле 1987 года отдел социологических исследований Главной редакции писем и социологических исследований ЦТ провел экспериментальный опрос по общественно-политическому вещанию. В качестве экспертов выбрали зрителей, которым эти телепрограммы и были адресованы в первую очередь, — это освобожденные работники краевых, областных, районных комитетов партии, а также пропагандисты систем политической и экономической учебы, агитаторы и политинформаторы. Выяснилось, что даже у этой категории зрителей общественно-политические передачи пользовались гораздо меньшей популярностью, чем, скажем, молодежные. В то же время эксперты признавали: в этих передачах немало полезной информации. Но даже это обстоятельство не заставляло их смотреть «свои» передачи регулярно.
Возникали незапланированные коммуникатором реакции и в восприятии представителей других социальных групп. Впервые такой эффект был зафиксирован Лабораторий эффективности теле- и радиожурналистики ВИПК Гостелерадио в 1989 году при изучении восприятия одной из передач «Прожектора перестройки». В данной передаче была обозначена проблема и предложение по ее решению. Но функция социального управления здесь оказалась реализованной неэффективно.
Передача была посвящена антиалкогольной проблеме. Ситуация была такова: на одной из южных станций скопилось большое количество вагонов с марочным вином. Но в связи с кампанией борьбы с этим «зельем» вагоны застряли в пути, и встал вопрос, как с ними быть. А проводники тем временем наловчились делать в вагонах протечки, и уже установилась такса за трехлитровую банку — три рубля. Удовлетворили потребность всего местного населения, но цистерны все продолжали протекать... На место выезжает корреспондент, который бродит по винным лужам в лакированных ботинках. Поставив перед телезрителем проблему — что делать с вином? — он делает предложение — вино слить (то есть уничтожить)!
Вкратце об исследовании. Вечером в большом клубе рабочего общежития собрали его жильцов и предложили им посмотреть передачу. Еще до просмотра они заполнили первую часть анкеты, в которой, кроме указания общих социально-демографических данных, надо было ответить на целую серию тестовых вопросов, выявляющих их уровень подготовки к восприятию информационных и общественно-политических передач (проявленный интерес к обозначенной тематике, знание и адекватное понимание соответствующей лексики, основных политических событий и т. д.). В дальнейшем в расчет принималось мнение только тех анкетируемых, которые обнаружили достаточно высокий уровень такой подготовки. Сразу после просмотра «Прожектора» исследование продолжилось: телезрителям надо было заполнить вторую часть анкеты, где специальные вопросы выявляли, как преломились основные логические центры передачи в их сознании: смогли ли они выделить из общего содержания и запомнить поднятую проблему, а если запомнили, то как ее интерпретируют; заметили ли, что передача предлагает вариант выхода из проблемной ситуации; согласны ли с этим предложением; имеют ли они свою точку зрения на то, как надо решать проблему?
Почти все участники эксперимента, обнаружившие высокую и среднюю степень подготовки к восприятию передач информационного и общественно-политического содержания, заметили основную проблему, которой была посвящена передача, и смогли ее интерпретировать более или менее адекватно: «что делать с вином», «антиалкогольная передача» и т. д. Но около половины тех, кто сумел понять и адекватно повторить эту проблему, не заметили предложенный в передаче вариант ее решения: память нередко «отторгает» то, с чем человек не согласен, чего ему не хочется. О том, что многие телезрители были не согласны с предложением слить вино, говорят и дальнейшие результаты исследования: больше половины тех, кто все-таки сумел заметить и повторить то, что предлагал корреспондент, заявили, что такое решение их не устраивает. Это и понятно: рабочий человек, как правило, уважает материальные ценности, созданные трудом, да и другие мотивы сработали. А на вопрос, есть ли у анкетируемых свои варианты решения проблемы, был всплеск положительных ответов: почти каждый опрошенный считал, что смог бы решить проблему, причем не по предложенному варианту [1. С. 64—66]. Реализуемая в телепередаче модель социального управления оказалась сугубо директивной: зрителю не предлагалось вступить в диалог, но предлагалась «угодная» коммуникатору реакция. Однако, как мы видим, желаемого результата такой стиль общения так и не принес — многие люди вообще не поняли коммуникатора, а тот, кто все-таки понял, остался с ним не согласен.
Как же строят при освещении и анализе общественно-политических проблем свои отношения с телезрителем современные телеканалы? После 1991 года стиль общения с телеаудиторией резко изменился: не стало запретных тем, проблем и личностей, что внесло впечатление открытости, откровенности и объективности. Так же, как и информационные, общественно-политические телепрограммы отдали свою дань интенции нейтральности, хотя, казалось бы, именно оценка, а не нейтральность составляет их специфику. В нейтральной манере, например, оставаясь как бы «над проблемой», работали еще совсем недавно Д. Киселев (РТР, «Общенациональный интерес), Н. Сванидзе (РТР, «Зеркало»), А. Кругов («Московия», Русский дом») и другие. И так же, исходя из данных социально-диагностических исследований, как и в информационном вещании, нейтральный способ подачи материала в общественно-политическом телевещании не располагает к диалогу с аудиторией, а порой оказывается своего рода маской воздействен-ных интенций.
Как уже упоминалось, активизация политических событий влияет на переход телеканалов и телеведущих от интенции нейтральности — к активному желанию оценивать и влиять на решение социальных проблем, порой исходя из самых благородных, с точки зрения коммуникатора, мотивов. Интенциональные нюансы при этом могут быть принципиально противоположные: во-первых, открытое убеждение (на основе выдвигаемых логических постулатов и фактов-доказательств), сопровождаемое признанием за телезрителем права на собственные выводы и умозаключения, и, во-вторых, — воздействие, то есть явное или скрытое давление, а в некоторых случаях — и манипулирование, например, при помощи интенции «все вокруг плохо». Зрительские реакции на интенции первого рода, как правило, положительные (зритель при этом ощущает себя равноценным партнером). При встрече же с любыми вариантами интенции воздействия реакции многих телезрителей часто оказываются прямо противоположными тем, которые ожидаются коммуникатором: любое психологической «давление», нарушения в логике, запланированные «подвохи» и т. д. вызывают у большинства зрителей отрицательные эмоции.
Диалог с телезрителем разрушает любая некорректность ведущего, противоречивые или неконструктивные, противоречащие общечеловеческим ценностям нюансы интенции. Для предвыборного периода честные, понятные для зрителей и цели, и мотивы общения (и особенно — мотивы, поскольку их легче скрыть, завуалировать декларациями и сентенциями) особенно важны — благодаря этому возникает доверие аудитории, средство массовой информации реально становится «четвертой властью». Выпавшие на нашу долю «сливы компроматов» надолго дискредитировали авторитет общественно-политической тележурналистики. Так, по последним данным социологических исследований, сегодня только одна треть телезрителей доверяют телевидению.
Невысока и действенность телепрограмм в решении тех социально значимых проблем, которые они поднимают [3; 12; 13; 14]. Анализ современной общественно-политической телепродукции показывает, что даже в самых популярных передачах далеко не всегда ставится задача приблизиться к нахождению способа решения тех проблем, которые здесь освещаются, с учетом рекомендаций социально ориентированного управления, то есть привлекая в обсуждение по поводу путей решения проблемы все заинтересованные стороны, добиваясь взаимопонимания между участниками передачи или, если этого не происходит, хотя бы оценивая степень диалогично-сти каждого из выступающих, например, соответствия их выступлений поднятой в программе проблематике, меры адекватности понимания ими того, что говорили другие.
Приведем зафиксированный в исследовании типичный вариант реакций на аналитическую телепрограмму «Глас народа» (НТВ, 14 марта 2000 г.): «По большому счету участники передачи поддерживали или опровергали Киселева. А в основном — оставались при своих интересах. Они пришли на передачу, дабы высказаться, а не слушать. Они уже все слышали. Каждый по-своему в чем-то прав» (студентка, 23 года). Позицию телеведущего при этом она определила как аморфную (это — вариант частично адекватного восприятия, поскольку за нейтральной манерой ведущего (Е. Киселева) просматривалась вполне определенная точка зрения, которую телезрительница не поняла). А на другие вопросы анкеты о главном выводе, к которому пришла, посмотрев передачу, и о своем эмоциональном состоянии после просмотра, ответила так: «На мой взгляд, ни одного умного совета не было. Было весело — Михалков постарался. Главное — что без драк». Телезрители программы «Глас народа», как оказалось, часто затруднялись ответить, чье из высказанных в той или иной передаче мнений они сочли обещанным народным гласом, поскольку, с одной стороны, о народе, исходя из концепции программы, заявлялось как о выразителе некоего единого и недифференцированного совокупного мнения, что в принципе неверно — представители разных групп, как правило, по-разному видят и понимают проблемы и способы их решения. С другой стороны, «правильной» точкой зрения некоторые телезрители считали позицию, которую отстаивали телеведущий и те гости студии, которым он симпатизировал. Заявка на народную мудрость в телепрограмме играла роль скорее драматургического приема, ориентированного на сенсационность, призванного убедить телезрителя в верности позиций телеканала. Иными словами, мы встречались все с той же интенцией воздействия — но в ее современном варианте. Не достигался диалог и между непосредственными участниками этой телепрограммы. Даже без специальной исследовательской процедуры, анализируя свои впечатления от одной из передач, посвященной свободе слова, журналистка А.Бойченко в своей статье «Лишние люди, или Пусть народ безмолвствует», заявила о том, что «взаимопонимания не получилось: журналисты (основные участники передачи) понять народ (людей в студии) не хотели, народ, судя по всему, — не смог» (МК, 1999, № 102). К тому же, как уже упоминалось, высказываемые представителями «массовки» точки зрения не могут считаться репрезентативными. Два-три высказывания «за» или «против» участников передачи, о которых ничего или почти ничего не известно, совсем не всегда «истина в последней инстанции» (при помощи семиосоциопсихологических методик, кстати, можно было бы оперативно, даже и в прямом эфире, выделить среди выступающих людей, обладающих навыками адекватного восприятия, и, следовательно, выражающих не мифический глас народа, но — народную мудрость).
Проблемы отсутствия взаимопонимания коммуникатора и аудитории при интенции воздействия фиксировались и при изучении восприятия ряда других современных общественно-политических телепрограмм: «Позицию ведущего трудно понять, так как он выполняет заказ. С удовольствием переключил на другой канал» — студент, 20 лет, о программе «Зеркало», 12 марта 2000 года; «Позиция ведущего — что оплатили, о том и говорю. Открытое «опускание» тех, о ком попросили. Я заснула» — студентка, 29 лет, о программе «Время с Доренко», 11 марта 2000 г.; «Ведущие отрабатывают эфирное время, позиции нет, передача меня не затронула, примитивизм, для обывателей, стиль общения ведущих — фамильярность» — студентка, 18 лет, о программе «Алло, народ!», 23 марта 2000 г.
Разными способами познает человек мир и то, что в нем происходит. Сегодня один из источников такого познания — это телеинформация. Выпуски теленовостей, которые стали для многих наших современников просто необходимыми, дают возможность везде побывать и все узнать, а специфика их восприятия создает впечатление личностного присутствия и соучастия. Событие на телеэкране достоверно (в силу специфики ТВ) и потому проецируется в сознании человека как подлинное (реальное); соответственно, телеканал, представивший его, воспринимается как правдивый и объективный. Никто не станет возражать, однако, что документальные кадры на телеэкране — это не сама реальность, а всего лишь один из возможных вариантов ее отражения, даже в тех случаях, когда происходящее старательно «протоколируется» телекамерой: так, съемку одного и того же события можно провести с разных ракурсов, по-разному использовать диафрагму для увеличения и приближения, можно в одних случаях обратить внимание, а в других — не заметить (в силу разных причин) сопутствующие основному действу детали и нюансы. Новостные телепрограммы, сообщающие, казалось бы, об одном и том же, тем не менее различаются нюансами, благодаря которым люди и отдают предпочтения одним телепрограммам и телеведущим и — избегают других. Эти нюансы, или то, что кроется «между строк», а в нашем случае — между кадрами — интенционалъные различия. О том, насколько важны для телезрителя именно эти различия, а не что-то другое, свидетельствуют данные, полученные нами при изучении особенностей восприятия телепрограммы «Вести»: прежде всего при выборе информационной программы люди ориентируются на саму телепрограмму (53,7%опрошенных), затем — на ее ведущего (10,4%) и только потом — на свои привычки (10,4%) и на время выхода телепрограммы в эфир (9,7%).
Можно выделить несколько интенционалъных вариантов общения коммуникатора с аудиторией при подаче новостей: 1) нейтральный; 2) воздействующий; 3) нейтральный с элементами оценки.
Еще три-четыре года назад на ряде российских телеканалов в новостных телепрограммах главенствовала интенция гипертрофированной нейтральности, то есть такая манера сообщения новостей, при которой позиция, точка зрения, любые элементы оценки со стороны коммуникатора тщательно скрываются. Этот способ подачи событий пришел на смену прежнему, связанному с пропагандистскими задачами советского периода, которому СМИ следовали до 1991 года. Такая сугубо нейтральная манера стала оцениваться (и журналистами, и большинством исследователей телевещания) как прогрессивная, поскольку исключала, по их мнению, воздействие. Считалось, что именно такого общения и жаждет аудитория. Проведенное нами в 1997 году изучение восприятия телепрограмм «Вести» и «Зеркало», однако, показало, что интенция гипертрофированной нейтральности не исключает воздействия, поскольку создаваемое ею впечатление объективности и непредвзятости коммуникатора «усыпляет» естественную бдительность человека к любому влиянию, и тогда для значительной (не всей!) части аудитории достаточно буквально небольшого намека или случайной, казалось бы, реакции собеседника, приглашенного на передачу этим «предельно нейтральным» телеведущим... — и желаемое изменение в сознании человека достигнуто. Кроме того, такая интенция, как выяснилось, раздражает тех проницательных людей, которые все-таки способны ее «расшифровать», и притупляет внимание и желание к познанию мира у других — настолько, что увиденное на экране воспринимается фоном: «что-то об экономике», «что-то о политике» [3].
Прослеживание модификаций интенций новостных телепрограмм последнего десятилетия показывает, что изменения в социуме, такие, например, как парламентские или президентские выборы, дают всплеск воздейст-венным интенциям и, наоборот, периоды политического «затишья» влекут за собой интенцию гипертрофированной нейтральности, используя которую, телеканалы «зарабатывают очки» объективности и корректности в глазах телезрителей. Соответственно, теленовости 1999 и 2000 годов, то есть периода парламентских и президентских выборов, уже не были нейтральными: практически все телеканалы оказались вовлеченными в политическую борьбу, используя для этого не всегда корректные методы. Так, в этот период стала активно использоваться интенция «все плохо» («Время», «На самом деле»), а тележурналисты будто забыли о популярной доселе идее нейтральности (С. Доренко, М. Леонтьев, Е. Киселев, Д. Киселев и др.).
Забыта нейтральность и в «Вестях» — сегодня здесь явно просматривается стремление убедить аудиторию в правомерности государственной стратегии, что естественно и правомерно для государственного телеканала. Однако проявляющиеся порой в общении с телезрителем такие личностные нюансы интенции, как давление и безаппеляционность, что, возможно, усугубляется индивидуальной манерой некоторых телеведущих, нарушает диалог со значительной частью зрителей. Результатом нового стиля телепрограммы, или, по определению телекритика Э. Николаевой, «агрессивно-государственного имиджа» (МК, 2000, № 224, 5 октября), оказываются ее невысокие рейтинговые показатели. Неумение входить в диалог с аудиторией, находить нюансы той самой, единственно возможной в каждом конкретном случае интенции, чревато коммуникационными сбоями.
Современные социальные процессы, в том числе передел телевидения (ОРТ, НТВ), многократные перемещения на телеканалах также постоянно влияют на интенциональные особенности общения с телеаудиторией, причем не всегда в сторону диалога.
Положительную оценку телезрителей получает, как показали наши исследования, такая форма общения: нейтральная по манере подача информации, содержащая, тем не менее, ненавязчивые элементы оценки, ориентированные на общечеловеческие ценности, на позитивные изменения, то есть общение, несущее некий определенный и одобряемый большинством телезрителей смысл.