Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Рубрика 'Наука — практике и практика — науке'
Психологическая наука понесла тяжелую утрату: на 86-м году ушел из жизни один из крупнейших, широко известных в научном мире ученых — почетный академик Российской Академии образования, доктор психологических наук, профессор Михаил Григорьевич Ярошевский.
Это был выдающийся, энциклопедически образованный и высокопорядочный человек, который внес неоценимый вклад в разработку проблем теории и истории психологии, психологии научного творчества, науковедения и др.
Начав в далеком 1945 году свою деятельность в секторе психологии Института философии АН СССР под руководством С. Л. Рубинштейна, он прошел большой путь в науке, испытав при этом серьезные трудности, связанные, к сожалению, не только с муками творчества, но и с особенностями нашего социума конца 40-х годов. Нелепое обвинение в причастности к «террористической группе» Л. Н. Гумилева привело к лишению свободы, а затем вынужденному переезду М. Г. Ярошевского в Таджикистан.
Без преувеличения можно сказать, что психологам, физиологам, педагогам, философам, ученым многих других отраслей знаний этой республики сказочно повезло — М. Г. Ярошевский в 50-е годы последовательно создавал кафедры психологии и педагогики в Ленинабадском (ныне Ходжентском), Кулябском и Душанбинском пединститутах, а в 1963—1964 годах — проблемную лабораторию экспериментальной психологии и программированного обучения в Таджикском государственном университете.
Возвратившись в середине 60-х годов вначале в Ленинград, а затем переехав в Москву, М. Г. Ярошевский активно и плодотворно работал в Институте истории естествознания и техники РАН и Психологическом институте РАО, создавая значимые научные труды, формируя широкое пространство научных проблем, вопросов, поисков — свидетельство разносторонности научно-исследовательских интересов выдающегося Ученого.
Широко известны его капитальные труды «Проблемы детерминации в психофизиологии XIX в.», «История психологии», «Сеченов и мировая психологическая мысль», «Психология в XX столетии», «Наука о поведении: русский путь» и многие, многие другие монографии, а также многочисленные работы, вышедшие под его редакцией, включая два тома «Репрессированная наука»; два тома из шеститомного собрания сочинений Л. С. Выготского, серию трудов по проблемам науковедения и др.
М. Г. Ярошевский выдвинул, обосновал, развил большое число подлинно новаторских идей, исключительно значимых не только для психологии, но и для ряда смежных областей гуманитарных и естественных наук.
Им создано принципиально новое направление исторической психологии — науки, рассматривающей современное развитие психики через призму исторического опыта.
Им разработана научная концепция категориального анализа при изучении развития познания, определяющая, раскрывающая основные закономерности формирования психологической науки.
Им предложены и реализованы оригинальные подходы к изучению науки, научной деятельности.
Им введено понятие «надсознательного» как особого уровня активности в процессе решения творческих задач.
Он проследил генезис, развитие и категориальное устройство науки о поведении как неоспоримой русской заслуге в общечеловеческой мысли. При этом М. Г. Ярошевский, характеризуя процесс построения науки о поведении, раскрыл не только объектный (исторический), но и субъектно-лично-стный аспекты.
Вычленение и рассмотрение М. Г. Ярошевским науки о поведении имеет особый смысл еще и в связи с тем, что в течение многих лет в отечественной психологии на термине «поведение», по существу, лежало «табу», так как обращенность к нему вызывала подозрение в приверженности бихевиоризму.
Между тем наука о поведении открывает, по мысли М. Г. Ярошевского, новую парадигму объективной психологии, позволяя естественнонаучной мысли проникнуть в законы поведения, законы развития высших форм человеческой активности. «Соединение законов природы с ориентацией поведения на мир духовных ценностей, — писал он, — одна из неотъемлемых особенностей русского пути в науке о поведении»1.
Свой собственный путь в науке и жизни Михаил Григорьевич прошел достойно. Он много трудился как член десятка периодических и фундаметаль-ных психологических изданий, в том числе и 70-томной серии книг «Психологи Отечества». Он активно участвовал в общественной жизни — и не только в научном сообществе — Обществе психологов, в частности, но и в обществе «Мемориал», членом правления которого он был еще с тех лет, когда общество возглавлял А. Д. Сахаров.
Он был прекрасным педагогом и оставил целую плеяду учеников, последователей, огромное число почитателей и его таланта, и его человеческих достоинств.
Михаил Григорьевич был Большим Человеком — Принципиальным и Добрым, глубоко погруженным в работу собственной мысли и в то же время активно интересующимся другими людьми.
Я на себе сполна испытал глубоко человеческое отношение этого замечательного Человека. Упомяну Лишь один эпизод. В 1963 году, когда я защищал кандидатскую диссертацию, вдруг в зал заседаний неожиданно вошел М. Г. Ярошевский, который специально прилетел из Душанбе (!), чтобы «защитить» (если понадобится) «защищающегося». Многие годы мы дружили с Михаилом Григорьевичем, что называется, семьями, при этом постоянно встречались и в домах дорогих для нас А. Н.Леонтьева, Д. Б. Эльконина, П. Я. Гальперина, редкий день не перезванивались, будучи, по сути, едины в суждениях о большинстве научных и социальных событий.
Тончайший знаток психологии, изумительный Человечище — Михаил Григорьевич Ярошевский — долгие, долгие годы будет жить и в нашей науке, и в нашей памяти.
read comments (0)
Ушел из жизни, но остался с нами, в нашей жизни Борис Викторович Раушенбах, крупный ученый, мудрый человек, Личность. Он был одним из тех, кто реально открыл человеку окно в космос. И поэтому его имя уже навеки вошло в число начинателей собственно космической эры. Он был среди первых и уже навсегда останется таковым, среди тех, кто решал, по словам самого Бориса Викторовича, «задачи, которые никто и нигде не решал». И как первым им было труднее. Поиски, успехи и неудачи, изнурительный труд и бессонные ночи, непонимание и унижение. Решение многих и разных задач движения и сопротивления, тяжести и скорости, дальности и силы, чтобы оторваться от Земли и выйти в новое пространство жизни человека как землянина.
Полеты космических кораблей «Восток», «Восход», «Союз», межпланетных станций «Венера» и «Марс», фотографии обратной стороны Луны и др. — роль Бориса Викторовича в их осуществлении была огромной. Прорыв в космос изменил психологию человека, его видение мира. Открыл новые пространства деятельности. Сформировалась и особая «космическая деятельность», в которой творил Раушенбах.
Во всех работах Б. В. Раушенбаха разработка актуальных прикладных проблем неотделима от фундаментальных исследований. Он внес крупный вклад в развитие аналитической механики, механики сплошных сред, в исследования газовых течений, теории управления, инженерной психологии.
Будучи логически заострен в работе в сфере физико-технических знаний, он вышел в своей научной «преобразовательной деятельности» в другие, практически противоположные пространства знаний — в сферу гуманитарных наук, в искусство. Его достижения в теории пространственных построений получили широкое признание.
Фундаментальные исследования, посвященные искусству — «Пространственные построения в живописи» (1980), «Системы перспективы в изобразительном искусстве», «Общая теория перспективы» (1986), «Геометрия картин и зрительное восприятие» (1994) и др. — это профессиональный вклад в теорию искусства математика и искусствоведа. Искусствоведы, физики, математики книги эти читали и читают по-разному. Принципиально по-разному их оценивали, соглашались и не соглашались, но не оставались равнодушными. Достаточно просто перечислить некоторые названия разделов этих книг: «Варианты перцептивной системы перспективы», «Аксонометрия», «Нулевые линии и обратная перспектива» и т. д., или специальных приложений — «Обратная перспектива и геометрия Лобачевского», «Наглядное представление сечений четырехмерного пространства» и прибавить к этому достаточно большое число специальных математических формул, чтобы понять оригинальность и одновременно сложность и важность этих работ именно в искусстве, психологии (образное мышление, формы восприятия и т. д.), далеких от физико-математических наук. Эти его искусствоведческие, вернее, искусствоведческо-психолого-математические работы поднимают новые и глубокие проблемы не только в искусстве, но и в познании структурно-содержательных связей и взаимодействия разных сфер знаний, в том числе и гуманитарных и естественных, науки и искусства.
Наиболее часто при характеристике взаимодействия разных научных дисциплин Б. В. Раушенбах останавливается на специфике так называемых точных наук и наук о человеке, на оценке разных уровней познания, форм и типов мышления, на раскрытии различия строго логического и внелогического знания. При этом он выделяет характерные особенности точных наук, например, то, что они основываются на моделях, требуют составления системы аксиом, точных терминов и чистоты логических построений. Но самым существенным различием он называл сам способ мышления, характеристике которого он уделял в своих работах значительное внимание. Большую роль в познании он отводил интуиции, к определению которой он возвращался неоднократно.
Сложность, многоплановость познания мира, многомерность его «измерения», полнота и глубина видения раскрывается и в другой сфере интересов Б. В. Раушенбаха — в подходе к проблемам религии. Религия воспринимается как реальность в человеческом бытии. Она есть, она присутствует в отношении человека к миру и к себе в нем. Исторически возникнув, разная в культурных формах выражения в своем сущностном единстве как явление человеческого поиска объяснения и понимания мироздания религия заняла важное место в сознании, жизни не только верующего человека, но и в обществе в целом. Борис Викторович считал — она требует к себе внимания, отношения.
В работах по истории христианства Древней Руси и др. он демонстрировал не только глубокие исторические знания по этой проблеме, философские, но и особое психологическое видение проблемы знаний и веры в жизни Человека.
Отношения к Человеку у Бориса Викторовича было особое — Ответственное и Понимающее.
Он был понимающим, тонким психологом в своей педагогической деятельности. В течение многих лет Б. В. Раушенбах руководил кафедрой теоретической механики в Московском физико-техническом институте. Им были созданы и прочитаны многим поколениям студентов фундаментальные научные курсы — по газовой динамике, гироскопии, теории регулирования, управлению движением, динамике космического полета. Острый ум, широта знаний, человеческая чуткость и тонкий юмор Бориса Викторовича сделали его одним из Самых любимых профессоров института.
Борис Викторович много внимания уделял общественной деятельности, выступал по важнейшим проблемам нашей современности, участвуя во многих форумах, конференциях, симпозиумах, посвященных проблемам Человека, Мира, Экологии, Культуры, Космонавтики.
Б. В. Раушенбах много лет являлся председателем Комиссии РАН по разработке научного наследия пионеров освоения космического пространства и Научного совета РАН «История мировой культуры».
Заслуги академика Б. В. Раушенбаха в науке и культуре снискали ему заслуженное признание, отмечены высокими наградами — золотой медалью Героя Социалистического Труда, присуждением Ленинской премии, золотой медали РАН им. Б. Н. Петрова и др.
Пространство Жизни, которое сформировал своей деятельностью, своей жизнью Б. В. Раушенбах, огромно. Оно осталось нам. И мы всегда будем помнить, что творил его Большой, Красивый, Мудрый Человек — Борис Викторович.
Ушел из жизни, но остался с нами, в нашей жизни Борис Викторович Раушенбах, крупный ученый, мудрый человек, Личность. Он был одним из тех, кто реально открыл человеку окно в космос. И поэтому его имя уже навеки вошло в число начинателей собственно космической эры. Он был среди первых и уже навсегда останется таковым, среди тех, кто решал, по словам самого Бориса Викторовича, «задачи, которые никто и нигде не решал». И как первым им было труднее. Поиски, успехи и неудачи, изнурительный труд и бессонные ночи, непонимание и унижение. Решение многих и разных задач движения и сопротивления, тяжести и скорости, дальности и силы, чтобы оторваться от Земли и выйти в новое пространство жизни человека как землянина.
Полеты космических кораблей «Восток», «Восход», «Союз», межпланетных станций «Венера» и «Марс», фотографии обратной стороны Луны и др. — роль Бориса Викторовича в их осуществлении была огромной. Прорыв в космос изменил психологию человека, его видение мира. Открыл новые пространства деятельности. Сформировалась и особая «космическая деятельность», в которой творил Раушенбах.
Во всех работах Б. В. Раушенбаха разработка актуальных прикладных проблем неотделима от фундаментальных исследований. Он внес крупный вклад в развитие аналитической механики, механики сплошных сред, в исследования газовых течений, теории управления, инженерной психологии.
Будучи логически заострен в работе в сфере физико-технических знаний, он вышел в своей научной «преобразовательной деятельности» в другие, практически противоположные пространства знаний — в сферу гуманитарных наук, в искусство. Его достижения в теории пространственных построений получили широкое признание.
Фундаментальные исследования, посвященные искусству — «Пространственные построения в живописи» (1980), «Системы перспективы в изобразительном искусстве», «Общая теория перспективы» (1986), «Геометрия картин и зрительное восприятие» (1994) и др. — это профессиональный вклад в теорию искусства математика и искусствоведа. Искусствоведы, физики, математики книги эти читали и читают по-разному. Принципиально по-разному их оценивали, соглашались и не соглашались, но не оставались равнодушными. Достаточно просто перечислить некоторые названия разделов этих книг: «Варианты перцептивной системы перспективы», «Аксонометрия», «Нулевые линии и обратная перспектива» и т. д., или специальных приложений — «Обратная перспектива и геометрия Лобачевского», «Наглядное представление сечений четырехмерного пространства» и прибавить к этому достаточно большое число специальных математических формул, чтобы понять оригинальность и одновременно сложность и важность этих работ именно в искусстве, психологии (образное мышление, формы восприятия и т. д.), далеких от физико-математических наук. Эти его искусствоведческие, вернее, искусствоведческо-психолого-математические работы поднимают новые и глубокие проблемы не только в искусстве, но и в познании структурно-содержательных связей и взаимодействия разных сфер знаний, в том числе и гуманитарных и естественных, науки и искусства.
Наиболее часто при характеристике взаимодействия разных научных дисциплин Б. В. Раушенбах останавливается на специфике так называемых точных наук и наук о человеке, на оценке разных уровней познания, форм и типов мышления, на раскрытии различия строго логического и внелогического знания. При этом он выделяет характерные особенности точных наук, например, то, что они основываются на моделях, требуют составления системы аксиом, точных терминов и чистоты логических построений. Но самым существенным различием он называл сам способ мышления, характеристике которого он уделял в своих работах значительное внимание. Большую роль в познании он отводил интуиции, к определению которой он возвращался неоднократно.
Сложность, многоплановость познания мира, многомерность его «измерения», полнота и глубина видения раскрывается и в другой сфере интересов Б. В. Раушенбаха — в подходе к проблемам религии. Религия воспринимается как реальность в человеческом бытии. Она есть, она присутствует в отношении человека к миру и к себе в нем. Исторически возникнув, разная в культурных формах выражения в своем сущностном единстве как явление человеческого поиска объяснения и понимания мироздания религия заняла важное место в сознании, жизни не только верующего человека, но и в обществе в целом. Борис Викторович считал — она требует к себе внимания, отношения.
В работах по истории христианства Древней Руси и др. он демонстрировал не только глубокие исторические знания по этой проблеме, философские, но и особое психологическое видение проблемы знаний и веры в жизни Человека.
Отношения к Человеку у Бориса Викторовича было особое — Ответственное и Понимающее.
Он был понимающим, тонким психологом в своей педагогической деятельности. В течение многих лет Б. В. Раушенбах руководил кафедрой теоретической механики в Московском физико-техническом институте. Им были созданы и прочитаны многим поколениям студентов фундаментальные научные курсы — по газовой динамике, гироскопии, теории регулирования, управлению движением, динамике космического полета. Острый ум, широта знаний, человеческая чуткость и тонкий юмор Бориса Викторовича сделали его одним из Самых любимых профессоров института.
Борис Викторович много внимания уделял общественной деятельности, выступал по важнейшим проблемам нашей современности, участвуя во многих форумах, конференциях, симпозиумах, посвященных проблемам Человека, Мира, Экологии, Культуры, Космонавтики.
Б. В. Раушенбах много лет являлся председателем Комиссии РАН по разработке научного наследия пионеров освоения космического пространства и Научного совета РАН «История мировой культуры».
Заслуги академика Б. В. Раушенбаха в науке и культуре снискали ему заслуженное признание, отмечены высокими наградами — золотой медалью Героя Социалистического Труда, присуждением Ленинской премии, золотой медали РАН им. Б. Н. Петрова и др.
Пространство Жизни, которое сформировал своей деятельностью, своей жизнью Б. В. Раушенбах, огромно. Оно осталось нам. И мы всегда будем помнить, что творил его Большой, Красивый, Мудрый Человек — Борис Викторович.
В первом году нового столетия исполняется семьдесят лет известному психологу, специалисту в области общей психологии, инженерной психологии и психологии труда, авторитетному организатору психологической науки, академику Российской Академии образования ОЛЕГУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ КОНОПКИНУ.
Олег Александрович Конопкин родился 29 мая в г. Ростове-на-Дону в семье служащих. Школьные годы провел в г. Балашове Саратовской области. В 1949 году закончил среднюю школу с отличием.
Выбор специальности для последующего образования не был трудным — он продолжил специальность отца, который работал в то время заведующим кафедрой педагогики и психологии Балашовского педагогического института (мать в то время работала старшим преподавателем русского языка и литературы). В 1949 году поступил на отделение психологии философского факультета Московского университета им. М. В. Ломоносова, которое окончил с отличием в 1956 году. Именно в университете сложился устойчивый интерес к исследовательской и практической деятельности в области общей психологии, а также таких практических проблем, которые имеют общепсихологическое значение.
С июня 1957 года Олег Александрович работает в Институте общей и педагогической психологии Российской Академии образования на должности лаборанта в лаборатории психологии труда, которая стала фактически постоянным местом всей последующей творческой работы. В институте он подготовил и успешно защитил (в 1964 году) кандидатскую диссертацию по актуальным проблемам работы оператора в системе «человек и автомат». Так общепсихологические проблемы работы человека в системах автоматизированных систем стали основным направлением всей последующей исследовательской работы и созданной им Лаборатории психологических проблем регуляции деятельности.
Он участвует в целом ряде исследований, решавших задачи психологического анализа и оптимизации профессиональной деятельности рабочих и операторов различных предприятий г. Москвы, в том числе исследований, осуществлявшихся по специальным заказам научно-практических организаций.
Став заведующим лабораторией в 1970 году, он организует систематическое и планомерное изучение проблемы осознанного регулирования произвольной деятельности, демонстрируя при этом большие способности к формулированию принципиальных методологических и теоретических проблем общей психологии и актуальных практических задач, реализуемых в специальных экспериментальных исследованиях. Разработанная О. А. Конопки-ным концепция функциональной структуры процесса произвольной регуляции деятельности является содержательным развитием сформулированных им методологических положений о человеке как реальном субъекте деятельности и о роли внутренних психологических условий в детерминации деятельности и поведения.
Теоретические и экспериментально-практические исследования обобщены им в докторской диссертации, защищенной в 1977 г., и в монографии «Психологические механизмы регуляции деятельности» (М.: Наука, 1980), а также в ряде научных статей, опубликованных в различных сборниках и журналах. Нужно отметить, что после издания этой фундаментальной монографии прошло уже достаточное количество лет и следовало бы переиздать ее с учетом значимости сформулированных в ней положений и выводов для системы, общей психологии.
Сформулированная О, А. Конопкиным концепция психической регуляции поведения и деятельности человека открывает новые пути повышения надежности деятельности человека средствами организации ее произвольного регулирования. Практические аспекты исследований О. А. Конопкина нашли отражение в ряде статей и методических рекомендаций, а также в монографии «Инженерная психология и проблема надежности машиниста» (М.: Транспорт, 1978), написанной в соавторстве.
Под руководством О. А. Конопкина осуществляется сотрудничество с рядом специальных учреждений и организаций, решающих специальные диагностические и методические задачи достижения высоких уровней мастерства в операторской деятельности, спорте, управлении.
Выполненная О. А. Конопкиным и его учениками система экспериментальных и практических исследований имеет важное методологическое значение, открывает перспективу исследования высших форм произвольной регуляции сознательной целенаправленной деятельности и поведения человека. При этом наиболее важное значение в общей структуре психической регуляции приобретает «целевое» регулирование. Принимаемая цель деятельности обеспечивает актуализацию имеющихся знаний, опыта практической деятельности, осознания значимых условий и самого себя относительно поставленной цели как в планировании выполняемой деятельности, так и в ее реализации.
Сформулированные О. А. Конопкиным некоторые общие методологические положения о принципах и методах исследования сложных форм деятельности человека составляют теоретическую предпосылку продолжения и дальнейшего развертывания многих экспериментальных и практических исследований форм сознательной деятельности человека на различных этапах развития и реализации. Выполненные исследования и сформулированные принципы составляют как бы предпосылку развертывания в перспективе многих теоретических, экспериментальных и прикладных исследований постоянно усложняющихся различных форм деятельности человека. Этим определяется актуальность и практическая значимость сформулированных О. А. Конопкиным положений о перспективах дальнейших исследований сложных форм деятельности человека.
Концепция О. А. Конопкина определяет новое направление исследований психологии деятельности и поведения, основанное на раскрытии внутренней психологической структуры, закономерностей развития и функционирования процессов инициации, построения субъектом своей целенаправленной активности и управления ею, на содержательном раскрытии субъективных возможностей человека. О. А. Конопкин имеет большое число научных публикаций, в том числе две указанные монографии. Под его руководством защищены четырнадцать кандидатских и одна докторская диссертация.
О. А. Конопкин является заместителем председателя специализированного докторского совета Психологического института, членом специализированных советов МГУ им. М. В. Ломоносова и Московского педагогического государственного университета. С 1992 г. — академик РАО, имеет почетные отличия, награжден медалью «Ветеран труда».
Разработанная О. А. Конопкиным психологическая концепция произвольной регуляции деятельности многократно обсуждалась и получила признание научной общественности как внутри страны, так и за ее пределами. По этой проблеме осуществляется научное сотрудничество с российскими и зарубежными научными учреждениями.
На всех этапах научной деятельности О. А. Конопкин активно участвует в научной и общественной жизни института. С 1965 по 1967 год был ученым секретарем института; с 1972 по 1981 год — заместителем директора института по научной работе. С 1980 по 1981 год О. А. Конопкин являлся заместителем главного редактора журнала «Вопросы психологии»; заместителем председателя специализированного ученого совета по защите докторских диссертаций Психологического института, членом специализированных советов Московского педагогического государственного университета и факультета психологии Московского государственного университета. С 1992 г. — академик Российской Академии образования, имеет почетные отличия, награжден медалью «Ветеран труда».
На всех научно-организационных и общественных должностях пользуется высоким авторитетом при решении многих научных и организационных проблем.
Мы поздравляем Олега Александровича Конопкина с днем рождения и желаем ему хорошего здоровья, творческих успехов, новых достижений в науке и возможностей реализации большого научного потенциала и конкретных научных результатов в новых монографиях.
Еще один вопрос, непосредственно связанный с исследованиями в области психологии, касается того, возможно ли объективное познание действительности. Широко известные представители мирового научного сообщества этого периода В. Виндельбандт и Г. Риккерт выводят познание из объекта, из априорных законов мышления. В. Виндельбандт утверждает, что во всех данных нам явлениях уже присутствует деятельность нашего разума, то есть мы сначала создаем для себя вещи, а уже потом познаем их. По мнению Г. Риккерта, «познание <...> не может быть воспроизведением или отображением объектов, <...> оно есть скорее преображающее их понимание» (Курсив автора. - М. Н.) [10. С. 139]. Продукты донаучного образования понятий, а не объективная действительность являются материалом науки. Но проблемы познания и сознания волнуют не только западных ученых, но и русских философов, историков и психологов, которые в своих размышлениях и дискуссиях (в том числе на страницах журнала «Вопросы философии и психологии») акцентируют внимание на вопросах, связанных с возможностью или невозможностью познания окружающей действительности человеческим разумом. Причем эти проблемы решаются как с философской, так и с психологической точек зрения. В своих исканиях русские ученые во многом близки к той теории познания, которой придерживаются неокантианцы. Так, например, психолог Г. Челпанов говорит о наличии в человеке «совокупности условий, присущих нашему уму до опыта (курсив мой. — М. Н.) <...>, то есть врожденность психических особенностей нашей души» [16. С. 124]. В другой своей статье Г. Челпанов указывает на то важное обстоятельство, что «вещи» и «мысли о вещах» — не одно и то же, так как (и здесь он практически дословно повторяет позицию неокантианцев) ничто не может быть рассмотрено в «первоначальной непосредственности», так как любое явление или процесс подвергается большему или меньшему изменению или, другими словами, «к тому или другому ощущению примышляется представление нашего «я» [15. С. 232-246]. Сам Г. Челпанов видит возможность взаимодействия психологии, философии и теории познания именно на почве психологической науки, где философия может быть использована в качестве теории познания для объяснения и классификации (а не просто описания) психических явлений. Он делает очень важное замечание, благодаря которому становится ясно, почему вопросы, которые, казалось бы, относятся к теории познания (в том виде, в котором эту проблему сформулировали неокантианцы), часто решаются в рамках психологии: задачи теории познания могут войти в состав психологии, если психологию мы понимаем «в самом обширном смысле слова».
Рассуждения о человеческом сознании приводят некоторых представителей общества к мысли, что установление правильного (то есть объективного, единственно верного) понимания действительности невозможно, что «никакой безусловной науки нет и быть не может; <...> высшие начала, до которых доходит наша мысль, должны быть признаны высшими только для нашей мысли, а не высшими безусловно». Кроме того, мы не можем сказать, в какой мере наши представления и понятия отвечают действительности, так как «мы не можем выйти из нашего внутреннего бытия». Мы не можем знать, что в действительности соответствует нашим представлениям об окружающем мире, мы только можем допустить это отождествление ради практических целей, или другими словами «внешний мир для человека является иксом, тогда как субъективные явления ему более доступны и известны» [4. С. 107-112; С. 493-494].
На страницах журнала можно найти также статьи, обращение к которым кажется весьма актуальным в нынешней ситуации, когда происходит размывание устоявшихся границ внутри гуманитарного знания и ведется активный поиск междисциплинарного поля исследований (хотя надо признать, что в современных условиях этот процесс происходит на несколько другой основе, чем в рассматриваемый нами период). Это обусловливает интерес к разработке историко-психологических вопросов, о чем свидетельствует и значительное количество вышедших в последнее время исследований [8].
Как известно, историческая психология как специальная дисциплина возникает только ближе к концу XIX в. Именно к этому времени относятся попытки некоторых авторов журнала применить методы психологической науки к историческим исследованиям. Так, например, В. Хвостов делает попытку нарисовать психологический портрет женщин [13. С. 1—37]. Его статью отличают два обстоятельства: во-первых, он говорит исключительно об общих особенностях женщин (они эмоциональны, у них хорошо развита фантазия, их отличает преобладание подсознательной сферы); во-вторых, он не использует никакого конкретного материала, предпочитая рассуждать «вообще». Интересна и другая его статья, написанная в связи с началом первой мировой войны. Она представляет собой попытку психологической характеристики германской культуры. Автор вьщеляет несколько отличительных черт германской культуры и германского народа вообще и с помощью этих особенностей объясняет поведение немцев на войне и характер военных действий. Такими характерными для немцев чертами, по его мнению, являются: рационализм мышления, систематичность и высокая техничность, что, бесспорно, отражается и в организации военных действий; жесткий порядок, который проявляется в том, что все военные операции рассчитаны до мелочей, и это иногда играет им не на пользу. Особо В. Хвостов выделяет материалистическое миропонимание, свойственное немцам, привитое им экономическим материализмом и «сверхчеловеком», которому Ф. Ницше дал право на «жестокое творчество» и для которого мир вокруг является только материалом для преобразований. Отсюда следует убеждение немцев в том, что сила стоит выше права. Убежденность в правильности такой постановки вопроса является одной из причин поведения немцев накануне и во время войны. Для них также характерен культ государственности и собственной национальности, что дополняется особым отношением к Богу, который якобы предназначил немцам особую миссию. Все это вместе и создает характер этой воинственной нации, которая является непосредственным виновником происходящих в мире событий [14. С. 153-192]. Статья является своего рода показателем того, что психологическое обоснование исторических событий становится все более популярным в России.
Другой автор, В. Шайкевич, пытается рассуждать о психических особенностях освободительного движения. Его статья вышла в 1906 г., и не трудно догадаться, что такой интерес именно к этой области вполне закономерен. Тут тоже наблюдается тенденция рассуждений о самых общих проблемах и почти полное отсутствие конкретного, фактического материала, автор в основном основывается на своих впечатлениях от событий, в которых он сам принимал участие. Он вьщеляет несколько психологических характеристик этого периода: влияние на самосознание населения идей марксизма, Ницше и Горького, рост революционных настроений в связи с русско-японской войной. Эти обстоятельства и делают душевные переживания и, соответственно, действия людей стихийными, а их реакцию — подверженной аффектам [17. С. 370—385]. Другой вариант психологического обоснования истории, встречающийся на страницах журнала, скорее является философскими рассуждениями, навеянными, вероятно, идеями Вундта о роли воли человека в историческом процессе, и представляет собой теоретико-психологический анализ вопроса о свободе воли [6. С. 75—103]. Авторы приходят к выводу, что свобода воли проявляется в тех наших действиях, в которых решающая роль принадлежит «душевной силе», выражением которой являются разум и воля.
В период рубежа веков психология, становящаяся все более популярной наукой и привлекающая к себе повышенное внимание, активно формирует свое исследовательское поле, и хотя оно далеко не во всем может быть названо полностью самостоятельным и не зависимым от смежных дисциплин, но именно это и обеспечивает психологии совершенно особое место среди других наук. Дискуссии по основным вопросам психологии, развернувшиеся в это время, помогали не только ее формированию как отдельной научной дисциплины, но также способствовали выработке новых подходов и версий в понимании природы психологического.
Конец XIX в. стал совершенно особым периодом для мирового научного сообщества, ведь именно в это время как самостоятельные научные дисциплины формируются история, антропология, культурология, психология. Этот процесс сопровождался двумя необходимыми моментами: во-первых, определением целей, задач и предметов их исследований, а во-вторых, организацией специальных исторических, антропологических, психологических центров и научных изданий, на страницах которых широкое распространение получили дискуссии о предметах и методах вышеуказанных дисциплин и их месте среди других наук.
Московское Психологическое Общество, организованное при Московском университете философами М. М. Троицким и Н. Я. Гротом в 1885 г. (по их же инициативе был создан журнал «Вопросы философии и психологии», просуществовавший с 1889 по 1918 гг.), — занимало особое место среди многочисленных научных обществ, возникших в этот период. Появление его знаменательно. Во-первых, психология, не успев еще превратиться в самостоятельную науку и выйти из-под контроля философии и истории, становится интегральной сферой научной деятельности, той областью, в которой смогли сойтись друг с другом как представители «наук о духе» (те же историки и философы), так и представители двух противоположных (и в определенной степени противоборствующих) направлений, а именно естественники и гуманитарии. В этом смысле очень показателен состав Общества: в него входили как ученые философско-ориентированного подхода (Я. Я. Грот, Н, И. Кареев, А. А. Козлов, В, И, Геръе, М. Лопатин, Вл. Соловьев, Н. Бердяев, С. Н. Булгаков), так и ученые-естественники (И. М. Сеченов, В. М. Бехтерев, А. А. Токарский), кроме того, его членами были Л. Н. Толстой, В. И. Вернадский, многие крупные европейские ученые этого периода — В. Вундт, Г. Спенсер, К. Фишер и др.
В психологической науке этого периода обычно выделяется несколько направлений: идеалистическое (или описательное), эмпирическое (или интроспективное) и естественнонаучное (экспериментальное, опытное) [9; 18]. Отмечается также, что представители второго, т.е. эмпирического, направления отличались крайней непоследовательностью взглядов и противоречивостью методологических позиций. Среди наиболее дискуссионных проблем — определение психологии. Что же такое психология, к какой сфере научного знания она относится. Справедливость ради стоит отметить, что, несмотря на разнообразный состав Общества, на страницах «Вопросов философии и психологии» преобладали все же именно представители «наук о духе», и именно их позиции в наибольшей степени отражают все те противоречивые тенденции и процессы, которые сопровождают становление психологии как самостоятельной научной дисциплины. Кроме того, проблематика, к которой обращается эта часть авторов журнала, гораздо шире и дает гораздо лучшее представление о процессах и тенденциях, имевших место в российской (и мировой) науке.
Продолжительными были и споры об исследовательских методах этой молодой науки и предмете ее исследования, что находит свое отражение, в частности, в статьях авторов журнала «Вопросы философии и психологии», печатного органа Московского Психологического Общества.
Необходимо заметить, что именно в этом Обществе собрались самые известные, крупные и представительные историки, философы и психологи своего времени, то есть Московское Психологическое Общество в определенном смысле было центром как философски-, так и естественнонаучно-ориентированной психологической мысли, что признавалось практически всеми современниками. Кроме того, все вопросы, обсуждаемые на страницах печатного органа Общества, были очень актуальны в рассматриваемый период практически для всего научного сообщества. По замыслу создателей Общества, оно должно было «соединить разрозненные труды психологического характера в целях более широкой и плодотворной разработки психологии в ее составе, приложениях и истории и для ее распространения в России» [2. С. 252]. Ярошевский считает, что образование Общества было связано исключительно с идеями просвещения и что оно сыграло большую роль в формировании психологической науки в России. И это безусловно. Но важно отметить и широту обсуждаемых в обществе проблем.
Вопросы, которые затрагивались историками, философами и психологами на страницах журнала, очень разнообразны: методы и задачи психологии, ее место среди других наук; О. Конт и позитивизм, неокантианство; кризисные явления в науке; отношения между естественными и гуманитарными науками; попытки психологического обоснования истории и др. Далеко не все эти проблемы имеют непосредственное отношение к собственно психологии в современном, привычном понимании, хотя для многих авторов разработка, казалось бы, чисто философских или философско-исторических вопросов была теснейшим образом связана с решением вопросов психологической науки (в первую очередь теоретических).
Одна из самых острых проблем, решить которую пытались представители как естественных, так и гуманитарных наук заключалась в попытке определить точное место психологии в ряду других наук, ведь, как уже было отмечено выше, понятие «психология» в рассматриваемый период было достаточно широким и включало в себя и философию как метафизику, и философию как теорию познания, и элементы естественнонаучного знания.
В этом контексте одним из основных являлся вопрос о связи психологии и метафизики. Интересно отметить, что многие (но не все) авторы «Вопросов философии и психологии» выступали с предложением отделить наконец психологию от метафизики, указывая на крайне негативное влияние, оказываемое последней на психологическую науку [11. С. 164]. В то же время эти самые авторы воспринимают психологию как «науку о духе», а не как одно из направлений естественнонаучной мысли, как науку, которая должна заниматься анализом «взаимных отношений сознания, воли и чувствования», то есть тем, что до этого было «в ведении» метафизики. Факт признания психологии наукой вызывает у многих из них одобрение, но наряду с этим наличие связей между ней и философией не только не отрицается, но и всячески подчеркивается. Так, например, Н. А. Иванцов видит эту связь в том, что и наука, т.е. в том числе (и в первую очередь) психология, и философия в своих построениях пользуются внутренним опытом, поэтому между философией и наукой (например, психологией) нет резкого отличия в вопросе о содержании и методе [7. С. 37].
Вопрос о связи психологии и социологии также является одним из самых популярных среди авторов журнала. И здесь любопытно отметить, что зачастую психология предстает как основа наук о духе (в частности, социологии: например, Н. Абрикосов говорит о центральном положении, которое занимает психология среди других наук, тогда как социология добывает наиболее важный материал для психологии, так как последняя изучает духовные явления людей, живущих в обществе. Интересно заметить, что В. Вундт, «отец» экспериментальной психологии, также полагал, что психология станет теоретической основой для всех наук о духе, так как психология — это наука о непосредственном опыте, присутствующем у человека до его изменения научными понятиями, об опыте в «его непосредственной реальности» [3. С. 53] и далее), тогда как естественные науки изучают опосредованный внешними понятиями опыт. Человек для Вундта представляет собой психофизическое единство, духовный и телесный миры являются для него одним миром опыта, представляющим духовную и естественную стороны. В то же время, как это не покажется странным, он выступает за скорейшее освобождение психологии из-под гнета метафизики, считая так называемую «метафизическую психологию» очень опасной, уводящей настоящую психологию в сторону от самых важных вопросов и тратящей время на рассуждения об абстрактном понятии «душа», тогда как необходимо сосредоточиться на созерцании и выдвижении гипотезы, которые всегда должны быть проверены с помощью опыта [8. С. 87-114].
Один из инициаторов создания журнала философ Н. Я. Грот, разрабатывавший теоретические основания психологической науки, считал психологию центральной, главенствующей наукой, так как «специальную,науку в ее работе всегда направляла особая наука о познании, о законах мышления, о приемах приобретения и доказательства истины», то есть психология [5. С. 143—144]. Он видел ее задачи в изучении и объяснении душевных явлений, то есть роспринимал психологию как теоретическую науку о духе. Важно отметить, что в то же время он не считает возможным полностью игнорировать иные направления в этой развивающейся науке, например, экспериментальную психологию, но и при работе в этом русле, считает Н. Я. Грот, нельзя полностью отказаться от теоретико-философского рассмотрения проблемы.
Один из недостатков системы О. Конта, устранение которого в этот период представлялось необходимым многим ученым, заключался в стремлении позитивистов вслед за Контом изучать общее в ущерб индивидуальному. Стремление обратить внимание и на частное, индивидуальное, неповторяющееся хорошо заметно у членов Московского Психологического Общества. Это касается и их размышлений о предмете психологической науки, и о предмете и задачах истории. Один из самых активных авторов журнала В. Хвостов в своей статье «Науки об общем и науки об индивидуальном» провозглашает насущную потребность в изучении индивидуального, особо подчеркивая негативную роль, которую сыграл в незаслуженном умалении роли индивидуального О. Конт (В. И. Геръе также прямо указывает на этот недостаток контовской системы, обвиняя основателя позитивизма в «отрицательном отношении ко всем явлениям индивидуальной жизни»). Важно отметить, что для автора интерес представляет в первую очередь индивидуальная психика и ее особенности, в которой он видит проявление особой исторической причинности. Он считает также, что, кроме индивидуальной психики, исследователь должен обращать особое внимание и на «индивидуальные и неповторяющиеся события в социальной жизни людей». Но акцент делается им именно на индивидуальных психических особенностях, для более детального изучения и понимания которых иногда необходимо обращаться и ко «внешней природе», имеющей непосредственное влияние и воздействие на психику индивидуума или общества [12. С. 340—367]. Л. Е. Оболенский также говорит о необходимости изучения индивидуальных психологических особенностей, выделяя «психологию индивида в толпе или обществе» как перспективное направление, в отличие от изучения психологических особенностей всего общества, считая это невозможным, т.к., во-первых, даже самая сплоченная толпа может быть разбита на несколько психологических типов, а во-вторых, даже в толпе психология продолжает оставаться индивидуальной.
Г. Челпанов подчеркивает значение индивидуальной психологии, называя ее «высшей точкой развития современной психологии». Но в то же время он, во-первых, не отрицает необходимости изучать и общее, а во-вторых, подчеркивает необходимость изучения индивидуального в первую очередь для предвидения того, как индивид будет чувствовать и вести себя в дальнейшем. Таким образом, индивидуальная психология в его интерпретации превращается в практическую, прикладную науку.
Запрет советов связан также с тем, что мы всегда сталкиваемся с уникальностью клиента и его ситуации. Если же консультант советует, у него практически нет возможности быть точным. Можно быть точным в рекомендациях, но не в советах [12]. Делегирование ответственности клиенту помогает преодолеть поведенческие паттерны, приводящие к возникновению проблемы, самого запроса и запроса на советы, в частности. Очень часто на психологической почве, когда возникает проблема клиента, присутствуют элементы безответственности: клиент не способен четко определить границы своей собственной личности и своих межличностных отношений, а значит, не способен адекватно распределить ответственноть за происходящее с ним и результаты межличностных контактов. Если психолог берет ответственность на себя, он лишь воспроизводит ситуацию, по поводу которой пришел клиент. Делегирование ответственности создает условия для преодоления зависимости и пассивности клиента, в частности, во взаимоотношениях со значимыми лицами своего окружения. Как и все другие принципы психотерапии, принцип делегирования ответственности клиенту — одно из средств самосохранения психолога, выживания психолога в процессе консультирования. Если психолог берет ответственность на себя, то он предоставляет своего рода карт-бланш своему клиенту. Клиент может в этой ситуации дискредитировать и саботировать всю совместную работу: при этом не обязательно сознательно и не обязательно намеренно, но возлагая в результате всю ответственность и вину на человека, эту ситуацию воплощающего. В этом случае клиент, например, просто не следует совету, и часто возникает необходимость найти другого консультанта. Все это разрушает терапевтические отношения [8; 12; 15].
Специального внимания требует разграничение непрофессиональных и профессиональных отношений. Оно обеспечивает свободу консультанта и клиента: покольку, как уже отмечалось, очень часто проблемы, с которыми приходит клиент, связаны с непростроенностью границ его личности и межличностных отношений в деловом и интимно-личностном общении. И если психолог не помогает клиенту в этом отношении, то жизненная ситуация и ситуации консультации как бы сливаются. Разграничение этих отношений обеспечивает дистанцирование и возможность эмпатической коммуникации, невозможной без этой дистанции. Принцип делегирования ответственности очень трудно реализовать, если консультант выходит за рамки собственно профессиональных отношений [4; 8; 12; 16; 20; 22]. Здесь мы очень часто сталкиваемся с фактом профессиональной неэффективности психолога в консультировании близких ему людей, поскольку в этой ситуации очень трудно отделить личностное от профессионального как в своих собственных глазах, так и в глазах этого человека. Эффективная помощь близким становится возможной только тогда, когда профессиональная компетентность специалиста реально существует не независимо и «помимо» его человеческой компетентности, а включена в нее как необходимый, но не единственный момент {Копъев А.Ф., 1999; Хараш А.У., 1996 и др.). Наиболее общие основания человеческой компетентности, на удивление, сходны с тремя транстеоретическими постулатами эффективной психологической помощи: уважение к другому человеку и самому себе, сознавание, конгруэнтность и аутентичность человека и его взаимоотношений с окружающими.
То же самое касается и помощи самому себе: действительно эффективной она становится тогда, когда человек научается доверять себе, принимать себя, свои желания «как данность» и «ценность», смотреть на себя с «эстетической точки зрения» [8; 10; 11; 13; 15; 17идр.] Если не удается развести и соподчинить профессиональные ценности специалиста личностным, психолог переходит из профессиональной позиции в обыденную со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями, которые изменяют или нивелируют эффективность консультирования [7; 8; 12]. Но возникает опасность иного рода: стать излишне дистанцированным и отстраненным, закрытым от клиента [5; 7; 8; 19], что также разрушает необходимую ситуацию консультирования.
Таким образом, мы затрагиваем хорошо известную антиномию между включенной и невключенной позицией психолога-консультанта [2; 8; 12; 15; 16; 25]. Возникают следующие возможные позиции :
1) Психолог может выступать как второе «Я» клиента, и в этом случае для него будет характерным «прямое эмоционально-сопереживательное участие» .
В этом случае мы встречаемся с двумя вариантами: симпатия (антипатия) и идентификация. Испытывая симпатию, консультант обычно идет по ложному пути. Симпатия явялется вариантом оценочного понимания, вариантом контр- и трансферных реакций. В частности, мы испытываем симпатию к людям, которые либо похожи на нас, либо на тех людей, которых мы считаем положительными, поведению которых мы бы хотели следовать. Еще одна опасность для практикующего консультанта — идентификация, отождествление с клиентом, его эмоциональным состоянием. Оба эти «нарушения» должны стать предметом совместного с клиентом обсуждения и саморефлексии консультанта.
2) «Эксперт», «консультант», «врач», предлагает клиенту прямое отстранен-но-профессиональное участие. Здесь также существуют два основных типа, которые можно описать как различные варианты распада позиции эстетической вненаходимости.
3) Личность, «я-для-себя-бытие» может быть услышана только при устойчивой и уверенной позиции вне нее (обозначенной в отечественных гуманистически-ориентированных исследованиях как позиция «эстетической вненаходимости»). Одно из нарушений принципа: промежуточный этап «распада» позиции эстетической вненаходимости- этическая познавательная вненаходимость. Объектом внимания для психолога выступает усеченная личность как субъект, подлежащий моральной оценке, и объект безучастного научного анализа. Результат использования такой стратегии — «оплощение другости» психотерапевта» [8; 21].
Другой вариант распада позиции эстетической вненаходимости представлен позицией «учителя», «гуру»: не столько интерпретирующего проблемы клиента, сколько явно или неявно снабжающего его «руководствами к действию», опирающимися на разделяемую консультантом систему ценностей.
Восстановление «внутреннего порядка» возможно лишь в диалоге с другим. Поэтому близкие-другие обычно менее авторитетны, лишены «упругой» целостной, последовательной «вненаходимости». Поэтому, например, так трудно принимают профессиональный статус консультанта его друзья и родные. Желание подтвердить и/или опровергнуть профессиональную компетентность психолога по своей сути оценочно. Быть психологом для своих близких решается далеко не каждый терапевт. В некоторых системах (например, психоанализе) это просто запрещено. В других — консультанту приходится прилагать значительные усилия для того, чтобы сначала «дистанцироваться», найти ту точку зрения, с которой знакомого ему человека «лучше видно», а затем — «вернуться», насколько это представляется возможным, к конвенциональному стереотипу взаимоотношений. С этим же связаны трудности самопонимания консультанта: невозможность «эстетического восприятия» самого себя, своих переживаний и поступков. К. Роджерс использует для описания эмпатии выражение «как если бы». Консультант испытывает состояние другого человека, «как если бы» оно было его. Другое определение эмпатии — видение мира глазами клиента, с его точки зрения, «как если бы» эта точка зрения была нашей. Таким образом, для эмпатии характерна внутренняя психологическая дистанция между нашим состоянием и состоянием другого. Утрачивая ее — утрачиваем эмпатию [12;15;21идр.], Однако эмпатическая дистанция не означает отстраненности. Культура эм-патического контакта предполагает простроенность личностных границ консультанта [13; 15; 22; 25; 28 и др.]. Способность к эмпатии и эстетической вненаходимости предполагают личностную зрелость, взрослость профессионала.
«Зрелые» отношения, к которым стремится психолог-консультант, обычно возникают между людьми, готовыми: 1) отвечать — за себя и свои поступки, отвечать, идя навстречу другому, открыто выражая собственное мнение и позицию, 2) рисковать, сознавая неустойчивость и шаткость «обыденных» правил и норм, Это отношения между (социально-психологически) взрослыми людьми.
«Незрелые» отношения формируются между людьми, не готовыми либо 1) рисковать кажущейся устойчивостью собственных норм и правил, либо 2) открыто отвечать другому человеку.
Взрослость как социально-психологический феномен в условиях развертывания соответствующих межиндивидных отношений предполагает способность к совместному (с другим(и)) построению способа организации совместной (неповторимой и индивидуальной по форме) деятельности. Одним из важнейших фактов в этой области является способность человека к освоению и созданию новых способов, стратегий понимания себя и мира в диалоге с другим человеком. Другая сторона этого процесса взаимодействия — способность к «пониманию», «ассимиляции» и интеграции уже существующих способов понимания.
В данном случае отметим лишь некоторые характерестики взрослости, особо значимые в деятельности консультанта-психолога. Важным моментом познавательного и личностного развития взрослого человека является самопонимание. В этом процессе самопонимание человека: способность к многоуровневому и многоплановому «отражению» человеком своей жизнедеятельности, — выступает как одно из главных оснований и условий возможности «переопределения» условий собственной жизнедеятельности, образа жизни {Рубинштейн С.Л,, Фромм Э., Анциферова Л.И. и др.).
Взрослея, человек проходит через различные этапы когнитивной и личностной (межличностной) децентрации. Однако преодоление эгоцентрических установок ни в познавательной активности личности, ни в ее жизни, общении с другими людьми, никогда не бывает полным. «Декаляж» в развитии человека {Анциферова Л.И., Пиаже Ж., Шай У.) — скорее повседневная «норма», чем отклонение. Вместе с тем взрослый человек часто характеризуется как человек, стремящийся к личностной самоактуализации, развитию всех своих потенциальных способностей, осознанию и осуществлению всех возможностей ответственного выбора, которые предоставляет ему его жизнь, другие люди. Одновременно взрослость предполагает способность к «самоактуализирующимся» отношениям, созданию зрелых межличностных отношений с другими людьми, преодоление не только когнитивного, но и личностного эгоцентризма. Самоактуализация предполагает осознание субъективности своего познания и своих отношений с миром, наряду с развитием способности к непредвзятому пониманию происходящего и других людей. (Характеристики самоактуализирующейся личности описаныу например, А.Маслоу, Э, Шостромом (1992), Ф.Перлзом (1993), В.Сатир (1992)).
Взрослость, что в нашем случае особенно важно, характеризуется как способность к особым, децентрированним, диалогическим отношениям с другими людьми. Оптимальные, зрелые межличностные отношения, к которым человек приходит, накапливая жизненный опыт, обретая мудрость, — это отношения «даосской любви», предполагающие способность и желание человека отвечать «за тех, кого мы приручили», к глубокому контакту и принятию «как данности, как факта» другого человека: его ценностей, особого видения мира, — умения сохранять личную автономность и простроенность «контактных границ» человека, стремление «быть» с другим человеком, а не владеть им, входить в общение «всем существом», работая над их творческим развитием и переосмыслением, искусство спонтанности. Зрелые отношения предполагают самоактуализацию обоих участников, их открытость навстречу друг другу, искренность и аутентичность, «общение без масок», стремление к «экзистенциальной встрече» (рассмотрение другого человека, его переживаний как самоценности, «ресакрализация») [10; 11; 12; 15; 17; 25; 28]. Незрелые отношения «дефициентны» [10], предполагают обращение к другим людям лишь постольку, поскольку они удовлетворяют какую-либо потребность, основаны на «условиях ценности» («если ты меня любишь, то...»), направлены на обладание («иметь»). Важно отметить, что если в личностной сфере взросление человека предполагает развитие способности отвечать за самого себя, свои поступки, то в сфере межличностной существенным критерием зрелости выступает их «паритетность», умение распределять ответственность за происходящее на двоих.
Взрослый выходит к ценностно, духовно «обусловленному» типу реагирования и понятию ответственности (1; 3; 10; 13; 15; 17идр.). Поэтому взрослый может быть описан как тот или иной тип ценностной системы:
1) как «ценностная система», центрированная вокруг одной, главной ценности (например, честности, самоактуализации или, как многие учителя, «воспитанности»), использующая ее для объяснения всего, что происходит внутри и вокруг себя,
2) как «плюралистическая» система ценностей (человек, признающий множественность путей осмысления и способов бытия, субъективность мирови-дения каждым человеком), стремящаяся к множественным интерпретациям психической и физической реальности,
3) взрослость может быть рассмотрена как «ценностный процесс», то есть способность человека жить «в потоке» изменяющегося опыта, ориентируясь то на одну, то на другую систему ценностей. Ценностный процесс предполагает диалог человека с миром и самим собой: стремление к построению в конкретной ситуации общения с другим человеком общего видения, «со-значения» проблемной ситуации.
Итак, существует несколько типичных имплицитных моделей ответственности психолога-консультанта и клиента в консультативном процессе. Имплицитная модель ответственности выступает как существенный компонент системы ценностей субъекта (включает представление о том, что такое ответственность и как она должна распределяться). Включая также представление о том, как и кем должна перерабатываться смысловая информация, возникающая и функционирующая в процессе консультативного взаимодействия, имплицитная теория ответственности является одной из характеристик процессов понимания психологом и клиентом происходящего вне и внутри них. Имплицитная теория ответственности включает также представления о способах трансляции (декларации) ответственности другому человеку или приписывания ее самому себе, определяя ряд особенностей общения психолога с клиентом.
В целом, ценностный потенциал специалиста, существенным компонентом которого является имплицитная теория ответственности, определяет выбор стратегии понимания другого человека — объясняющую, интерпретирующую или диалогическую, а также выбор конкретной модели общения с клиентом.
Представления об ответственности фиксируются консультантом в ряде профессиональных иллюзий: материнской любви, иллюзии помощи и т.д. (Снегирева Т.П., по [14]; [15; 18]). Имплицитная теория ответственности консультанта оказывается также связанной (выступает как значимый компонент) с выбором конкретной стратегии понимания другого человека. Результаты наших исследований показали, что можно выделить три основных стратегии понимания клиента:
а) стратегия объяснения — обнаружение, выделение уже существующего, присущего ситуации смысла — значения (объяснение), критерием понимания другого человека в этой стратегии выступает «объективная» истина — «правда» его бытия. Неизвестная консультанту информация дополняется на основе стандартных, повторяющихся схем обыденного понимания, заложенных в социальных стереотипах и нормах. Ключевыми особенностями первой стратегии понимания клиента является сосредоточенность консультантов на своем собственном опыте и представлениях, выступая по отношению к клиенту как «эксперты — учителя» и «методологи здравомыслия».
б) Создание смысла, не заданного изначально {интерпретация), критерием понимания выступает субъективная правда — «истина» человеческого бытия. Консультант восполняет недостающую информацию, трансформируя (переформулируя) ситуацию, изменяя ее структурный центр на основе профессиональных знаний и психотерапевтического мифа. Общая характеристика консультантов, реализующих стратегию интерпретации, — эксперты, стремящиеся переформулировать запрос клиента и трансформировать его восприятие сущности проблемной ситуации, самого себя.
в) Возникновение смысла в процессе диалога как «со-значения» (диалогическое понимание), построение общего смыслового пространства, «общего языка» с клиентом. Главная задача консультанта — самопонимание клиента. Критерием понимания выступает «искренность» переживаний человека. Основным способом заполнения смысловых пробелов в и между высказываниями клиента выступает интеграция доступных консультанту данных и организация совместного обсуждения полученных «интегрирующих впечатлений» с клиентом. Стратегия диалогического понимания характеризуется стремлением психолога занимать позицию консультанта-фасилитатора, организуя совместно с клиентом исследование сути и возможных вариантов, целей преобразования проблемной ситуации.
Если проанализировать типичные стратегии понимания психологом клиента, то окажется, что:
а) в случае стратегии объяснения ответственность предполагает чувство стыда: довольно внешнее по сути переживание, стыд перед неким безличным профессиональным или научным сообществом, обществом в целом. Типичны попытки «морализаторства», желание «перевоспитать» клиента. В случае непонимания конфликт решается не в пользу последнего: клиент объявляется «ненормальным». Наблюдаются и случаи отказа: пожелания и рекомендации клиенту сменить терапевта, трансляция неприязненного отношения, отказ от помощи и т.д. Декларируется право вмешательства и право оценивания клиента.
б) В случае стратегии интерпретации возникает тематика вины: не случайно ей так много внимания уделяется в психоаналитических подходах, во многом обращенных к феноменологическому описанию глубинной психической жизни человека. Вина является переживанием гораздо более глубоким и дифференцированным: консультант исходит из четко регламентированной системы правил и морально-нравственных норм. Со своим чувством вины консультант идет к собственному психоаналитику или супервизору. Консультант не работает с клиентом, пока не смог преодолеть свои внутренние проблемы.
в) В случае стратегии диалогического понимания мы встречаемся с действительно зрелым понятием ответственности. Ответственность персонифицирована и локализована. Проблемы ответственности являются предметом обсуждения, однако консультант способен поддерживать устойчивую позицию «вненаходимости» (эмпатическое, «как если бы» — понимание).
Помимо того, что восприятие ответственности связано с особенностями когнитивного стиля субъекта, предпочитаемых им стратегий осмысления происходящего, имплицитная теория ответственности связана с выбором конкретной модели общения с клиентом. Одним из наиболее значимых делений здесь выступает ориентация на задачу (решение проблемы) и ориентация на отношения с клиентом. Последний вариант считается одним из наиболее неблагоприятных: теплые межличностные отношения могут мешать терапии. Клиенту нужны не столько эмоциональные «протезы», сколько серьезная когнитивная проработка его проблем, требующая от консультанта «достаточной открытости его комуникативных каналов» [6; 16].
Поскольку консультанту бывает порой достаточно трудно не только «избегать соблазна манипулирования» другим человеком, но и просто удерживать ту самую «эстетическую» или эмпатическую дистанцию, на помощь ему приходит супервизор или ко-терапевт.
Супервизоры, ко-терапевты, профессиональное сообщество и социум в целом выступают особыми, важными объектами и субъектами ответственного поведения, явно или неявно вмешиваясь в процесс психотерапии. Они способны существенно модифицировать общение психолога с клиентом. Так, ко-терапевт и супервизор часто облегчают деятельность консультанта: с одной стороны, часть ответственности перекладывается на них. С другой — мнению двоих больше доверяют. Однако самое главное — появление ко-те-рапевта и супервизора облегчает осуществление двух часто взаимоисключающих позиций: принятия (предполагающего проникновение консультанта в мир клиента) и необходимой для понимания «эстетической дистанции» (сохранение устойчивой позиции вненаходимости).
В новейших исследованиях психотерапии отмечается, что ответственность консультанта заключается в умении ответности, умении отвечать клиенту. Профессионал — человек, который:
1) может прямо ответить на прямо поставленный вопрос [11],
2) способен, префразируя Ж. Лакана (1966), ответить клиенту и о клиенте.
Ответность — умение и желание понять клиента, транслировать это понимание, умение строить равноправные отношения с клиентом, осознавать его возможности, а не только «недостатки». Понимать, что клиент не всегда «тихое», «беззлобное» и «забитое» существо. Непонимание, с которым сталкивается человек, в данном случае клиент, в своей обыденной жизни и процессе консультирования, делает его скорее агрессивным. А агрессивность выступает как мера непонимания. Консультанту важно помнить, что лучше, чем сам клиент, его собственную ситуацию часто не понимает никто [15; 23; 24; 26].
Поиск адекватной позиции, позволяющей придерживаться той или иной имплицитной теории ответственности, в истории развития психотерапевтических систем привел к формированию нескольких моделей общения:
1) консультант предстоит как педагог: предлагает советы и решения, навязывает оценки, постоянно присутствует в жизни клиента,
2) консультант выступает как «зеркало» — эксперт: отвечает за собственную компетентность и клиента в рамках, определенных его психотерапевтическим мифом.
3) стремится быть фасилитатором - «сопровождает клиента» в его путешествии, «страхует» в наиболее опасных местах, сообщая важную для клиента информацию.
«Зеркало» стремится избегать советов, вопросов, комментариев и субъективных интерпретаций. Фасилитатор реализует «логику следования»: возвращая сказанное клиенту в виде парафразов и резюме, рекомендаций, направленных на развитие самоисследования клиента, разных видов «белого языка» (буквальных повторов сказанного клиентом с указанием конкретного действия, которое клиенту предлагается выполнить «здесь и сейчас»). Педагог выспрашивает, интерпретирует, оценивает, дает советы.
Таким образом, важной проблемой ответственного поведения является проблема соотношения вопросов и рекомендаций. Различение совета и рекомендации для индивидуального консультирования является одним из фундаментальных [8; 12; 22 и др.]. Чаще всего считается, что если психолог советует — то значит консультируемый сумел отстоять свою зависимую позицию, а психолог поставил под угрозу процесс консультирования. Совет, в отличие от рекомендации, есть высказывание или директива, формулируемые в логике первичного запроса клиента, иногда и в терминах первичного запроса («Что мне делать в этой ситуации?») [12; 19; 22]. Контекст этой ситуации предполагает манипуляции и попытки контроля поведения консультируемого или тех людей, по поводу которых он пришел на консультацию. Рекомендация же, напротив, формулируется обычно в логике внутренней работы, которая может быть принята на себя клиентом; на языке и в логике внутренних переживаний, в логике самоисследования. Рекомендация предназначена для того, чтобы контролировать внимание. Когда психолог говорит в резюмирующей части, как правило, консультационной беседы: «Мне кажется, что вам было бы полезно прислушаться к себе в моменты X, когда, например, ребенок делает Y»- это не совет, а рекомендация. По структуре она аналогична «самораскрывающемуся высказыванию»: «Когда ты делаешь X, я чувствую У, и мне хочется сделать Z» (КорнелиусХ, Фейр Ш., 1992; Рахматшаева В., 1996). Это различение особенно важно для начинающего консультанта, который часто встречается с двумя противоположными требованиями:
• запретом советов в большинстве профессиональных руководств и
• огромным запросам на них в рамках консультативных встреч.
Объективно обусловленный в ситуации напряженности современной жизни рост потребности в обращении к психологу-консультанту повышает не только его значение и роль, но и требования к нему как специалисту, актуализируя углубление его спецальных знаний, освоения теоретико-методологических принципов психотерапевтической деятельности, понимания ответственности. Последнее приобретает в профессионально-личностном определении психолога-консультанта особый смысл.
Профессионально-личностное становление психолога-консультанта связано с поиском собственной, подчас уникальной картины психотерапевтического процесса. Исключением не является и один из наиболее существенных компонентов и принципов этой картины — представления об ответственности, имплицитная теория [2; 5; 7; 11; 15; 20; 21; 22; 27] ответственности психолога-консультанта.
Имплицитная теория ответственности консультанта представлена рядом измерений:
1) представлением о том, что такое ответственность,
2) представление о том, кто, за что и в какой мере отвечает в ситуации консультативного взаимодействия,
3) представление об основных способах ответственного поведения и трансляции ответственности клиенту, способах, которыми клиента транслирует и/или возлагает ответственность за происходящее с собой и в процессе психотерапии на специалиста,
4) представление об основных ошибках и вариантах нарушений принципа ответственности, способах избегания ответственности и эффективных путях коррекции этих нарушений.
Поиск некоторых транстеоретических (общих для всех теоретеико-прак-тических психотерапевтических ориентации) компонентов моделей ответственности неизбежно приводит нас к необходимости определить основные, транстеоретические постулаты психологической помощи вообще. Они, по мнению многих исследователей, таковы:
1) Высокий уровень осознавания терапевтом того, что он делает: можно делать все, если вы осознаете, что именно делаете, каковы возможные последствия и вероятные причины ваших поступков, как ваши слова и действия будут услышаны клиентом.
2) Личностная и профессиональная конгруэнтность специалиста: специалист может делать все, что соответствует его внутренней сущности, глубинным интенциям и наиболее общим ценностным основаниям его собственного бытия.
3) Главный принцип — уважение к клиенту как человеку: вы можете делать все, что не является нарушением человеческого достоинства и прав клиента, ваших собственных прав и достоинства.
Выработка собственной манеры, модели общения с клиентом и стратегии понимания клиента (то есть системы способов переработки смысловой информации), соответствующих наиболее глубинным ценностным установкам субъекта, связана:
• на начальной стадии профессионального становления с отказом от ряда норм и моделей повседневно-обыденного общения и понимания,
• на стадии интеграции личностной и профессиональной идентичностей — с отказом от ряда «квазипрофессиональных» норм и поведенческих шаблонов, норм, диктуемых тем или иным психотерапевтическим мифом.
Сам по себе конструируемый или предлагаемый клиенту в ходе психотерапии миф в качестве одного из существенных компонентов включает систему представлений об ответственности. Обыденные «законы» приписывания ответственности хорошо известны. Эти законы входят в состав обыденной, «наивной» эпистемологии (lay epistemiology). Начинающему консультанту предлагается их отрефлексировать и «изжить» {ДжонсЕ.,ДевисДж.,др.). Далее, в процессе профессионального развития предметом освоения, критической оценки и преобразования становятся собственно профессиональные мифы и представления.
Отказ от тех и от других может носить как частичный, так и тотальный характер, предполагая либо простое игнорирование, либо — демонстративный отказ — «вызов» [4; 20 и др.]. Мера осознанности стратегии отказа обусловливает, определяет действенность такого отказа и влияет на особенности выбора конкретной модели общения с клиентом, а также ряд таких феноменов, как «толерантность к неопределенности», склонность к психологическому сгоранию, устойчивость личностной позиции и когнитивной центрации консультанта в процессе понимания клиента и т.д. [8; 9 и др.].
Общим местом большинства исследований проблемы ответственности в психотерапии является указание на существование двух основных векторов ее направленности:
1) ответственность консультанта за себя (способность к самоуправлению, бережное и уважительное отношение к себе, своей работе и личности),
2) ответственность за клиента.
Наиболее дискусионной проблемой считается последний вопрос: кончается ли ответственность консультанта за клиента рамками кабинета, периодом встреч или дальнейшей судьбой клиента в целом. Как правило, отмечается, что чем «наивнее» консультант, чем меньше он «напрыгался, предоставляя себя, свою помощь в порядке самоистребления» своим клиентам, тем шире для него зона ответственности [2; 20 и др.]. Исходя из этого, решается вопрос об ответственности клиента за самого себя: какой процент ответственности за результаты психотерапии и его дальнейшую жизнь ему можно приписать: 100 %, 50 %, 10 % или вообще 0 %?
Но, как уже стало очевидным, выбор меры ответственности за другого тесно связан с выбором меры ответственности консультанта за самого себя. Только в принципе психически здоровый и личностно интегрированный консультант, сознающий свои собственные проблемы и трудности, может эффективно помочь клиенту. Процедуры, которые использует ответственный консультант в самоподготовке к своей деятельности: супервизорские консультации, самопсихотерапия, профессиональные тренинги и т.д. Показательно, что чем ниже уровень профессиональной компетентности и личностной зрелости консультанта, тем менее он склонен помогать себе, используя по отношению к себе те же методы, что и по отношению к клиенту: обращаться за профессиональной психологической поддержкой.
Во взаимодействии субъектов, участвующих в процессе консультирования, многое решает привычный для консультанта или клиента локус контроля. Обычно для гармоничных межличностных отношений рекомендуется пропорция 50 % : 50 %.В то же время отмечается, что, в отличие от обыденных, в том числе близких, интимно-личностных отношений, консультативная встреча не имеет целью построение самих отношений. Терапевтические отношения используются скорее как средство излечения {Хараш А.У., Лейнг Р.). Поэтому привычные пропорции ответственности здесь не применимы.
Существенные различия моделей ответственности наблюдаются в немедицинской и медицинской моделях психотерапии. В медицинской терапии, в работе с пациентом: субъектом, лишенным чего-то, испытывающим нехватку интеллекта, самоконтроля, социальных связей и т.д., консультант отвечает за все, в том числе за судьбу своего пациента.
В немедицинской модели консультант исходит из того, что всякое психологическое воздействие уступает способности человека быть здоровым: клиент — как человек, стремящийся к «самоусилению» и саморазвитию — отвечает за все или почти за все: за результат лечения, свое поведение в ходе сеансов психотерапии, свою жизнь, иногда — даже за настроение консультанта.
Respite care определяется как временное снятие ответственности с человека, осуществляющего заботу о другом на дому [5. С. 202]. В результате происходит минимизация напряжения, a caregiver получает возможность заняться собственными интересами, решить проблемы, в то время как ребенок остается за пределами институционализации. На практике родители или лица, их заменяющие, получают помощь в виде приходящего помощника, или ребенок направляется на время в место, где осуществляется полноценная забота. Чаще всего это учреждение находится недалеко от места постоянного жительства, будучи прикреплено к добровольческой организации, школе или больнице и должно быть в постоянном доступе [7. С. 122]. Respite care является частью широкой интегрированной системы профессиональной помощи семьям. Безусловно, некоторые элементы данного спектра услуг могут осуществляться и в российских условиях. Однако на развитие и внедрение последних влияют такие негативные факторы действительности, как отсутствие социальной готовности к принятию профессиональной помощи семье, дефицит информации, несформированность социальной готовности и отсутствие адаптированных действенных программ.
Рассмотрение специфики контекста социального функционирования семей, имеющих детей с ограниченными возможностями, показало, что они являются одной из самых уязвимых групп населения. До недавнего времени политика изоляции в отношении к инвалидам, а значит, и к их семьям была определяющей тенденцией отечественного сообщества. На настоящий момент ситуация изменилась. Зарождается новая система услуг, включающая социально-психологическую поддержку, происходит перенос акцента с денежных выплат на оказание адресной социальной помощи.
Семья ребенка с ограниченными возможностями оказывается сегодня в фокусе междисциплинарной деятельности институтов здравоохранения, образования, социальной защиты, направленной на осуществление лечения ребенка и адаптации. Поэтому в поле зрения попадают вопросы взаимодействия семьи и других социальных институтов, принимающих на себя заботу о детях.
Социальная практика на Западе показала, что факторы, дестабилизирующие семейную систему, могут быть в значительной степени нейтрализованы структурами социальной поддержки и социально-психологической помощи, частными и добровольческими инициативами, направленными на развитие ребенка, активизацию ресурсов семьи и ее социального окружения. Социальная поддержка становится медиатором или буфером в случае, когда семья имеет дело с требованиями стрессовой ситуации. Наличие многолетнего опыта теоретического осмысления и практического решения этих проблем на основе экосистемного подхода свидетельствует в пользу интеграции мирового знания в отечественную социальную работу и его адаптации с учетом местной специфики.