Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Рубрика 'Научные и научно-практические исследования'
Нравственно-мотивационный конфликт — это несовпадение основ деятельности конфликтующих. Чаще всего это неоднозначный конфликт, когда нет определенной цели приложения конфликтных усилий; когда оппоненты связаны с нравственным выбором, с противоречиями в сфере морали, а в случае нарушения нравственных норм они идут на все ради достижения собственной выгоды; это столкновения и противоборства разнонаправленных стремлений, мотивов, установок; это отсутствие логически объяснимого объекта атаки и распространение агрессии на многие объекты, порой даже не имеющие никакого отношения к фрустрации, то есть направленность агрессии на «козлов отпущения».
В подобных случаях необходимо изучить оппонента и осознать его мотивы и нравственные основы, если он еще в состоянии услышать вас, то попытайтесь сделать ему расклад ситуации посредством картографии конфликта, где особый упор сделайте на мотивационную основу конфликта, возможно это явится толчком для пересмотра оппонентом своих целей и средств, а следовательно, и к психологической перестройке.
read comments (0)
Деятелъностный конфликт в своей основе имеет несовпадение процессуального и мотивационного аспектов деятельности, например, внешне требуется четкое исполнение каких-либо действий, а во внутренних процессах преобладает ориентация на мотивацию творчества. В подобных ситуациях, чаще всего, наблюдается переход внешнего конфликта во внутренний, развивающийся по особому сценарию внутренних проблем развития. В этом плане деятельностный конфликт может быть разрешен без разрыва межличностных отношений, если он не переходит в сферу эмоциональных, личностных столкновений и неприязни, а также если объективные условия взаимодействия благоприятны для личностного и профессионального роста, то есть социальный менталитет данной общности не акцентирован на «статусе» как ценностности бытия и на материальной основе жизнедеятельности.
Проводя специальные исследования, а также анализируя материалы дипломных работ студентов Орехово-Зуевского пединститута, связанные с направленным изучением межличностных конфликтов подростничества, мы получили подтверждение, заложенной в нашу работу гипотезе, что ведущей детерминантой межличностных отношений является самоотношение, определяющее приверженность человека либо к системе S^S субъект-субъектных, либо к системе субъект-объект — объектных отношений. В частности, подростковые конфликты с миром взрослых имеют примерно следующий механизм.
Тривиальным является факт уникальности каждого человека, но каждый из нас видит мир только с позиций собственного мировосприятия и понимает другого только с позиций собственного уровня понимания. Таким образом, и другого мы воспринимаем через собственную призму восприятия, то есть механизм каузальной атрибуции имеет весьма существенное место. Об этом лучше всего сказано в работе С. Л. Рубинштейна, где он отмечает: «В повседневной жизни, общаясь с людьми, мы ориентируемся в их поведении, поскольку мы как бы «читаем» его, то есть расшифровываем значение его внешних данных и раскрываем смысл получающегося таким образом текста в контексте, имеющем свой внутренний психологический план. Это «чтение» протекает бегло, поскольку в процессе общения с окружающими у нас вырабатывается более или менее автоматически функционирующий психологический подтекст к их поведению» [11. С. 111]. Но считывается только актуальное и значимое, то есть срабатывает закон избирательности восприятия, а это означает, что человек каждый миг своего бытия живет проблемами собственной зоны актуального и ближайшего развития, то есть во взаимодействиях с окружающим миром он прежде всего отрабатывает собственные проблемы развития. И потому мы видим то, что хотим видеть.
Многие родители хотят видеть в своем ребенке либо продолжение себя, либо человека, реализующего их отложенные на «потом» мечты и планы. В свою очередь, растущий человек вырабатывает собственную жизненную позицию и претендует на автономию личностного развития. Подобные позиции вызывают ряд разногласий подростков с миром взрослых, которые вызывают потребность выяснения их причинно-следственных связей, часто на основе межличностных конфликтных отношений. А поскольку позиция взрослого более устойчива, чем у подростка, то взрослый как бы «подтягивает» подростка к собственному пониманию личности растущего человека. Таким образом, полем их непосредственного взаимодействия можно определить разногласия подростка и взрослого во взглядах на развивающуюся личность подростка и его смысложизненные представления.
Основой успешного разрешения подобного рода конфликтных взаимодействии является работа, прежде всего над самораскрытием, самопознанием, самопринятием и саморазвитием как подростка, так и взрослого, лучше в форме тренниговой работы.
Межличностные конфликты подросткового этапа развития также детерминированы мотивационными основами отношений. В наших исследованиях установлено, что на обособление в общении со сверстниками влияют такие характерные черты, как: властность, самодовольство, конфликтность, упрямство, черствость, ориентация на себя, склонность считать свой образ мыслей законом для себя и окружающих, пессимизм, подозрительность, эгоцентризм, эмоциональная ригидность, конформизм и др. Подростки с подобным набором черт чаще всего имеют властно-лидирующий тип взаимоотношений с окружающими, они проявляют горячее стремление к определенному социальному статусу в обществе, но у них наиболее вероятно отсутствие интимно-личностного общения, позволяющего превращать поле актуального сознания не только в сферу взаимодействия, но и в область внутренней работы и прежде всего над собой. Таким образом, подростки, имеющие в своей мотивационно-потребностной сфере основой стремление к обособлению, чаще всего застревают на фазе «катаболизма» (А. Валлон), а также стремятся к созданию субъект-объект — объектных отношений в социуме.
К аффилиации в общении стремятся наиболее благоприятные в личностном становлении подростки. В числе характерных черт таковых можно отметить: уверенность добросердечность, общительность, работоспособность, энергичность, вежливость, эмпатию, сдержанность, уступчивость, энтузиазм, интеллектуальные интересы, активность в устранении конфликтов; наиболее часто им присущ независимо доминирующий тип взаимоотношений с окружающими и абсолютное отсутствие стремления к социальному статусу. Это характеристики уже «самодостаточной» личности, но «самодостаточной» не в плане успокоенности, а в плане восприятия себя как человека, имеющего право на ошибки и неудачи и восприятие других примерно с тех же позиций. То есть это вариант S^S (субъект-субъектных) отношений, позволяющих разрешать противоречия на здоровой основе паритета.
Важной характеристикой межличностных отношений и становления личности растущего человека является его эмоциональность, которая может быть определена как энергетическое обеспечение актуальных, жизненно важных потребностей и моментов бытия. Нами выявлено, что внутренние конфликты подросткового этапа развития часто предопределены эмоциональным отношениям к будущему, которое, согласно диссертационному исследованию автора, является индикатором ценностности собственного «я», то есть, если у человека достаточно развита «самодостаточность» в настоящем, а это обусловлено прежде всего удовлетворением актуальных потребностей и интересов, то и на будущее он смотрит позитивно, усматривая в нем реализацию своих планов к намерений; если же сегодняшние потребности и интересы не удовлетворены, человек акцентируется на данном моменте и спираль развития деформируется, образуя «эмоциональные дыры», детерминирующие взаимоотношения с окружающими и предопределяющие межличностные конфликты. Эмоциональное отношение к будущему в подобных случаях характеризуется неопределенностью, или негативизмом. То есть, если человек неуспешен сегодня, вероятность завтрашнего успеха для него проблематична и, как следствие этого, возникают комплексы, амбиции, которые в ситуации активной работы со стороны социального окружения (срабатывает механизм подавления несостоявшейся личности) все более разрастаются и в конечном счете перехлестывают зону актуального развития и становятся ведущей доминантой жизнедеятельности, порабощающей целостность психики и эксплуатирующей ее в своих целях.
Таким образом, «успешность» и «самодостаточность» имеют тесную взаимосвязь, а следовательно, если мы хотим формировать «самодостаточного» человека, то нам необходимо предоставлять ему соответствующие условия для проявления и закрепления его успешности. И чем более широким будет спектр успешной деятельности, тем меньше будет у человека желания самоутверждаться в других сферах жизни (наркомания, токсикомания, алкоголизм, преступления). Этой идеей пронизаны все работы Д. И. Фельд-штейна, прежде всего посвященные социально-полезной деятельности подростков [19, 20].
В целом сущностные характеристики межличностных конфликтов детей и взрослых определяются своеобразием позиции ребенка, выражающимся в его особой чувствительности, а следовательно, и ранимости; его противоречивости как сочетании: а) подвижности и активности с некоторой инертностью мыслительных процессов; б) требовательности и обязательности от других, но собственной непоследовательности и разбросанности; в) максимализма и частых аффективно проявляемых отказов от задуманного; г) наивности, доверчивости, чувства вины и долга; д) стремления к общению и затруднения в принятии и игрании ролей; е) стеснительности, неуверенности в себе и желании выделиться с целью признания; ж) самостоятельности, стремлении к автономии и потребности в значимом взрослом, способном обеспечить безопасность и любовь; з) чувства собственного достоинства и высокой значимости мнения окружающих.
Существенную роль в межличностных отношениях подростка и взрослого, в появлении конфликта играют, как было показано выше, личностные проблемы взрослого, проявляющиеся прежде всего в неумении организовать позитивное взаимодействие со своим ребенком, проявляющемся:
а) в неустойчивости в обращении с детьми, в повышенном эмоциональном тоне, тревожности, постоянном беспокойстве о ребенке, в опеке и ограничении его жизнедеятельности;
б) в непоследовательности и неравномерности воспитания, противоречивости и неадекватности воздействий, проявляющейся в несоответствии родительских требований возможностям и потребностям детей, ритму их психологического и физиологического развития, конституциональным и половым особенностям;
в) в повышенной стимуляции возможностей детей с применением угроз и моральных осуждений как способе компенсации собственной ущербности, осуществлящейся на фоне положительного отношения к детям.
Тривиален факт необходимости позитивного взаимодействия ребенка и взрослого, а организовать его можно, в частности, посредством учета следующих моментов:
• взрослый должен способствовать социальной адаптации ребенка, исходя из его возможностей;
• не допускать избыток воздействий в форме навязываний воли старших, бесцеремонных обращений с ребенком;
• не давить ни силой, ни авторитетом, ни знаниями, ни умениями;
• устанавливать круг ближайших проблем развития на основе сотрудничества;
• разгружать эмоциональный негатив посредством включения интеллекта;
• использовать психологическое «поглаживание» и похвалу как позитив имиджа реального и желаемого;
• внушать веру в свои возможности;
• смотреть на себя глазами своего ребенка и другие.
Терпение, готовность выслушать, умение вести диалог, понимая и принимая; спокойная приветливость, сдержанность, искренняя благожелательность, доверие к личности ребенка, вера в его возможности; побуждения к развитию его самопонимания; отказ от осуждения детских нерациональных способов поведения — вот основные составляющие позитивной стратегии взаимодействия ребенка и взрослого, способствующей не только успешному становлению личности ребенка, но и успешной самореализации взрослого.
Многолетние практические работы нашей группы конфликтологов, занятия в СШК при использовании разных известных (в том числе таких жестких, но эффективных приемов как парадоксальная сентенция и дереф-лексия), а также самостоятельно разработанных методов, обсуждения результатов на специальных семинарах, заседаниях, конференциях позволили в значительной степени подтвердить, выработанные в СШК, основные ценностно-профессиональные принципы, позволяющие сформулировать некоторые критерии профессионализма конфликтолога-практика. Среди них:
• готовность к профессиональному и личностному риску;
• готовность к открытому диалогу с оппозицией;
• рефлективность собственных границ (эмоционально-психологических, интеллектуальных, организационных, функциональных и т. д.);
• высокая степень стрессоустойчивости и овладение методами и техниками работы с фрустрацией и дистрессом;
• способность перевода социально-негативных конфликтов в социально-позитивные.
В случае отсутствия у специалиста этих качеств, профессиональное участие в реальном конфликте проблематично и опасно как для специалиста, так и для конфликтующих сторон.
Возвращаясь к конфликту, который описан выше (по результатам СШК), можно сказать, что специалисты (конфликтологи-практики) не принимали во внимание собственный тип мышления, а значит, не подвергали критическому анализу и проблематизации многие устоявшиеся стереотипы в профессиональной области знаний.
Профессиональная позиция конфликтолога-практика в имеющейся отечественной литературе не «прописана». В практике разрешения конфликтов укрепились такие профессиональные позиции, как психолог, социолог, консультант, юрист, политолог. Учитывая, что каждый из них раскрывает свой аспект некоторого целого «объекта», мы тем самым можем зафиксировать ограниченность в исследовании «объекта». Что может взять конфликтолог-практик из всего богатого материала для ориентации в конкретной конфликтной ситуации? Чем он может помочь конфликтующим сторонам? Может ли он научить их разрешать конфликты или управлять ими? Каковы критерии эффективности применяемых методов, знаний, технологий?
Конфликтная ситуация постоянно меняется, она изменчива и динамична. Можно выделить доступные для исследования связи и отношения. Они могут быть объектом исследования только в том случае, если при характеристике какого-либо аспекта принимается во внимание и базис, который определяет, что эти связи имеют именно такой, а не иной вид. В этом плане необходимо собрать самые разные точки зрения самих конфликтующих сторон, сопоставить их социальные позиции, выявить разные типы мышления. Именно в сопоставлении существует возможность выявить некоторые ограничения субъекта конфликта. Наличие конфликта как некоторого пика в конфликтной ситуации является показателем кризиса, в котором находятся субъекты. При этом отбор элементов действительности, которые становятся предметом активного размышления, определяет и направляет импульс субъекта к действию.
Поэтому процессы мышления, с помощью которых человек принимает решения в конфликте, должны быть доступны для критического анализа и контроля. Введение в сферу сознательного и точного наблюдения различных выявленных исходных моментов и соответствующих методов позволит контролировать бессознательные мотивы и предпосылки различных форм мышления и деятельности участников конфликта. Конфликт как столкновение различных типов мышления — это та ситуация, в которой есть возможность углубленного исследования мира (среды, другого) и себя в нем, а затем можно перейти к исследованию собственных форм мышления и выяснению того, почему мнения о фактах, проблемах действительно расходятся. А это уже вопросы не адаптации, не оптимальных поведенческих реакций, не технологий переговоров, на которых концентрируют свое внимание некоторые специалисты. Это вопрос самоопределения конфликтующего и его возможностей исследовать свое мышление.
Выделим две профессиональные позиции, наиболее часто встречающиеся среди профессионалов. В данный момент имеются в виду профессионалы в области конфликтологии.
Первый — традиционный, ориентирующий конфликтующих субъектов на результат. По отношению к конфликтующим сторонам конфликтолог находится на дистанции, собственный тип мышления остается вне критического анализа. Анализу подвергаются действия и поступки «клиентов», их типы мышления и т. д. Над реально существующей ситуацией, которую необходимо глубоко диагностировать вместе с конфликтующими субъектами, доминирует предвосхищение изменения существующей ситуации. Мышление этих конфликтологов направлено на изменение действий субъектов в целях стабилизации ситуации.
Второй — инновационный [10; 11], ориентирующий конфликтующих субъектов на исследование процессов, в которых они находятся. По отношению к конфликтующим субъектам устанавливается принцип взаимной открытости. В этом плане критическому анализу подвергаются не только оппозиция, но и действия, и тип мышления самого специалиста, который в процессе совместного исследования передает конфликтующим сторонам методы диагностики, ограничения, управления и профилактики конфликтов. Одновременно ставится задача формирования рефлексивного типа мышления, что, естественно, предполагает непосредственное столкновение специалиста с другими действующими лицами. Он участвует в конфликте, но тип его мышления, его позиция в исследовании равнозначна видению ситуации участниками конфликта. Этот тип специалиста не передает научные знания как таковые, более того, он, по ситуации, не может на них опираться. Ценно только то знание, которое действует в реальной ситуации и способно приносить значимые результаты.
Позиция специалиста второго типа заключается в том, чтобы научить людей воспринимать действительность прежде всего глазами действующих лиц, и, вместе с тем, понимать оппонентов, исходя из непосредственных мотивов действий создавшегося положения. Происходит обучение структурным связям, а не решениям, которым обучить нельзя, можно только способствовать их адекватному осознанию и пониманию. И в этом плане позиция конфликтолога включает три субпозиции [1];
• консультант как носитель определенных знаний в области конфликтологии, с четко обозначенными позициями научных дисциплин (консультант-юрист, психолог, социолог, политолог, управленец и прочие);
• педагог как носитель социальных норм взаимодействия между людьми и группами на разных уровнях развития и в разных сферах жизнедеятельности людей, способствующих развитию профессиональных и личностных качеств;
• организатор как позиция в конфликтной ситуации, способствующая прояснению, «вскрытию», глубокому исследованию конфликтной ситуации. Это способность и владение различными технологиями организации процесса взаимодействия между конфликтующими субъектами.
Инновационно-ориентированный специалист в большей степени эффективен на микроуровне (в организации, малых группах), где существует реальная возможность работы и с конфликтной действительностью ситуации, и с мышлением конфликтующих сторон, в том числе и специалиста.
Каким должно быть воспитание ребенка, чтобы способствовать его развитию и будущему жизненному успеху? Для ответа на этот вопрос было бы полезно уже сегодня рассмотреть требования общества к ребенку, возникающие в ближайшем будущем. Однако подобные прогнозы сделать достаточно сложно, так как трудно предусмотреть конкретные изменения условий жизни, несмотря на постоянно возникающие социологические предсказания. Определенным представляется только то, что динамика социальных изменений увеличится и это окажет более сильное влияние и на родителей, и на детей. С одной стороны, это должно привести к новым возможностям в построении собственной жизни. С другой стороны, такие возможности несут в себе растущую опасность, так как увеличивающаяся ответственность за построение своего жизненного пути связана с усиливающейся конкуренцией, уменьшением значимости традиционных социальных отношений, общественных норм и ценностей [3; 28].
И для родителей, и для детей социальные перемены всегда связаны как с открывающимися возможностями, так и с опасностями. Перспективы, по сравнению с негативными последствиями экономических кризисов, обсуждаются реже. Таким образом, часто не замечается, что профессиональные и карьерные шансы родителей, возникающие из изменений структуры экономики и рынка труда, влекут за собой опасность для полноценного детского развития. Общественные изменения сказываются в основном на состоянии доходов семьи и ее социальном статусе.
Чтобы справляться с требованиями ситуации, эти люди должны приспособиться к новым обстоятельствам, в которых изменяется их поведение и развивается их личность. Это необходимое приспособление в ситуации кризиса вряд ли приводит к тому, что существующие личностные качества полностью переиначиваются или словно ниоткуда возникают совершенно новые. Скорее существующие личностные качества акцентируются в той степени, в которой они необходимы для преодоления требований ситуации. К только что сказанному относится разработанный Выготским принцип зоны ближайшего развития, которая ограничивает потенциал развития человека. «Выборочная акцентуация индивидуальных качеств» при трудных социальных изменениях составляет третью часть модели.
Возникновение и преодоление описанных внутриличностных рассогласований между притязаниями и ресурсами зависит от задач и предпосылок развития, которые в свою очередь изменяются в процессе жизни. Это означает, например, что потеря работы для двадцатилетней матери-одиночки имеет, как правило, другие последствия, чем для пятидесятилетней женщины, ребенок которой уже не нуждается в ее опеке. Для человека в подобных обстоятельствах социальный контекст и особенности его отношений не в последнюю очередь влияют на последствия социальных изменений. Так как жизненные пути внутри семьи переплетены, попытка человека приспособиться к новой экономической ситуации отражается на запросах и возможностях всех членов его семьи. Маклойд [40] разработал теоретическую модель, которая описывает психологические механизмы, определяющие влияние через внутрисемейные обстоятельства потери работы отцом на развитие ребенка. Мы, как Конгер [9] в своем исследовании, систематизировали и расширили эту модель, добавив в нее элементы, связанные с переживанием социально-экономических изменений матерью.
В наших рассуждениях мы исходим из того, что по меньшей мере у одного из родителей возникает рассогласование между притязаниями и ресурсами для их воплощения. В соответствии с представлениями Эльдера и Каспи [15] это рассогласование может возникнуть в результате потери работы в равной мере, как и через реализацию неожиданной профессиональной возможности. Вследствие подобного жизненного события у некоторых возникает сомнение, можно ли справиться с требованиями этой ситуации и начать ее контролировать. В других случаях люди бывают убеждены, что сумеют справиться с проблемой и ухватиться за новую возможность. В зависимости от структуры личности и достигнутого статуса люди склонны оценивать вероятность успеха пессимистично, либо агрессивно и эйфорично. Вытекающие из ситуации психические трудности могут привести к проблемам с едой и со сном, злоупотреблению наркотиками, вплоть до суицидальных попыток в случае особенно тяжелых обстоятельств. Для оценки и преодоления ситуации также имеет значение то, насколько действия самого человека привели к такой ситуации, а значит, например, насколько он сам повинен в потере работы; а также то, как эта ситуация оценивается другими, то есть, например, стыдится ли сам человек сложившейся ситуации. Другие психологические способы влияния на действия по преодолению трудностей связаны с тем, какая роль приписывается человеку в семье (например, роль «кормильца» семьи в противовес ролевой неопределенности), и какими финансовыми средствами он располагает. При этом одинаковые экономические обстоятельства на индивидуальном уровне воспринимаются как различные, то есть внутренне амбивалентно. Например, то, что мать идет работать при потере работы отцом, чтобы компенсировать недостаток заработка, может психологически разгрузить отца или увеличить его стыд и чувство вины [59], иначе говоря, это действие может одновременно привести и к облегчению трудностей, и к увеличению чувства стыда.
В 1993 году сотрудником лаборатории психического развития в подростковом и юношеском возрасте Психологического института РАО В. М. Сергеевым были введены в научный оборот два понятия: «педагогически организованной деятельности» и уровня ее сформированное™ — «УСД» [12. С. 11]. Первое из них имеет в виду совместную деятельность детей и взрослых, предпринятую по обоюдной или односторонней инициативе в целях присвоения ребенком в общении со взрослыми достижений исторического развития человека, которую Д. И. Фельдштейн рассматривает в качестве движущей силы развития личности ребенка [14. С. 54]. Этой деятельности могут быть присущи характеристики, связанные, во-первых, с соответствием ее смыслового содержания и формы тем или иным реальным сенситивным периодам развития Детства и, во-вторых, связанные с личностными, главным образом, смысловыми особенностями субъектного отношения конкретных представителей Взрослого Мира, выступающими в роли посредника в освоении ребенком Взрослого Сообщества.
Результатом проявления этих характеристик является тот или иной уровень взаимодействия взрослых и детей, что и имелось в виду под понятием «уровня сформированности педагогически организованной деятельности». В. М. Сергеев рассматривал его как показатель целостного состояния групповой деятельности с точки зрения: а) позиции членов группы по отношению к деятельности; б) позиции членов группы в деятельности. В соответствии с этой логикой им были выделены четыре параметра, характеризующие уровень сформированности деятельности: 1. Степень влияния деятельности на межличностные отношения в группе; 2. Степень участия членов группы в целеполагании; 3. Степень участия членов группы в непосредственном управлении деятельностью; 4. Характер мотивации деятельности [12. С. 11].
Объективный смысл психологического содержания рассматриваемых понятий соответствует задаче целенаправленного выделения и изучения пространства, содержания, способа, характера взаимодействия растущих и взрослых людей (Д. И. Фельдштейн [14. С. 23]). Исходя из такого понимания уровней сформированности педагогически организованной деятельности взрослых и детей практически в любом возрасте мы можем по-новому взглянуть на предложенную В. М. Сергееевым методику изучения педагогически организованной деятельности на результаты ее применения в достаточно широком возрастном диапазоне. Выявлено, например, что уровень сформированности педагогически организованной деятельности (УСД) — относительно стабильный параметр, в ходе развития группы меняющийся незначительно. В частности, установлено, что одним из важнейших факторов, определяющих становление того или иного УСД, является отношение значимого Старшего (руководителя) к рядовым участникам деятельности, смысловое содержание и способ организации деятельности, определяющий отношения ее участников.
Методика «УСД» предусматривает девять параметров оценки: 1) влияние социально направленной деятельности на межличностные отношения («ВДО»); 2) авторитарность педагога в целеполагании («АЦ»): 3) авторитарность педагога-руководителя в непосредственном управлении деятельностью («АУ»); 4) выраженность мотива действия по принуждению со стороны педагога (П); 5) выраженность прагматических мотивов (В): 6) выраженность мотива интереса к предмету деятельности («ИПр»); 7) выраженность мотива интереса к общению в составе группы («ИО»); 
выраженность групповых мотивов («Г»), 9) выраженность общественных мотивов («О»). Определенные соотношения этих параметров дают основание отнести группу, и даже отдельного ее участника, к одному из шести уровней сформированности педагогически организованной деятельности. В этой методике два низких уровня: «Пр» и «ПИ» (принуждения и пассивно-исполнительский) характеризуются низкой, неустойчивой самооценкой, малыми величинами корреляции между деловыми и межличностными статусами членов групп, широким разбросом вариантов мотивации деятельности. Участники этих групп занимаются предложенной деятельностью по необходимости, под давлением руководства, хотя и способны порой находить в ней свои «маленькие радости».
Восприятие выделенных В. М. Сергеевым уровней сформированности педагогически организованной деятельности как одного из вариантов проявления общих закономерностей развития ведущих типов деятельности позволяет сформулировать в качестве гипотезы положение, согласно которому уровни «Пр» и «ЛИ» являются неполными уровнями развития ведущей деятельности в подростковом периоде формирования личности, причем их неполнота выражена в различной степени — от глубокой («Пр») до относительной меньшей («ПИ»). На этих уровнях подростки не получают достаточно конструктивного отношения со стороны взрослых (родителей, педагогов, социальных работников), составлявших «субъективно значимый круг социального окружения ребенка, в общении с которым главным образом и формируется индивидуальный склад развивающегося человека» [5. С. 17—30]. Здесь преобладает ролевое отношение, монологический характер организации контактов между людьми, который обладает наименьшим коммуникативным, воспитывающим потенциалом» (там же). Между тем «первым и основным условием воспитательно эффективного взаимодействия педагога и ребенка является наличие доверия и положительного отношения между ними, основанного на взаимном уважении и эмоциональном контакте. /.../ при безразличных, ролевых (инструментализированных) или отрицательных взаимоотношениях психологическая эффективность даже самых изощрённых воспитательных воздействий будет минимальной. Больше того, именно при таком типе общения наиболее вероятен отрицательный, негативный педагогический эффект воздействия на личность, наиболее часто создаются условия, угрожающие психологическому здоровью личности, ее нормальному психическому и нравственному развитию, создаются условия для постоянных конфликтов» [5. С. 20].
Мы полагаем, что на самом низком уровне развития педагогически организованной деятельности («Пр») существенно увеличиваются шансы на возникновение извращенного варианта такой деятельности. Имеется в виду социально негативный вариант ее направленности [1; 9; 11], участие в совместной асоциальной деятельности, определяющей внутригрупповые особенности взаимоотношений, композицию группы, внутригрупповые коммуникации, нормы и ценности. При этом, по мнению ряда авторов, между крайними точками развития таких групп и такой деятельности находятся «группы-компании, группы-шайки и группы-банды» [2. С. 157]. Можно, на наш взгляд, усмотреть некоторую социально-психологическую аналогию между состоянием «группы-компании» и «АИ» УСД группы-шайки и «ЛГ» УСД группы-банды и «КГ» УСД. Разница будет заключаться в смысловом содержании деятельности и, соответственно, в ее мотивации. На эту аналогию указывал в свое время Л. И. Уманский [13. С. 80].
Говоря об отрицательном континууме развития антисоциальной деятельности подростков, мы меньше всего доверяем идее «стихийности» такой деятельности. Она невозможна без направляющей роли асоциальной составляющей Взрослого Мира, и уже потому может быть с полным правом определена как «асоциально педагогически организованная деятельность», направляемая и руководимая в одних случаях криминальными субъектами, в других — политическими (националистами, деятелями РНЕ, скиннерами и т. п.), в-третьих — религиозными (сатанистами и пр.).
Переход к такой деятельности наиболее возможен, когда подросток находится на низких уровнях просоциальной деятельности (уровни «Пр» и «ПИ») и не находит там положительного к себе отношения. Различными авторами неоднократно отмечалось, что вхождение в группы асоциальной направленности практически любого вида происходит по принципу «вход — рубль, выход — два...», когда вхождение в группу отвечает потребности подростка в причастности к какому-либо «делу», в самоуважении, безопасности и в ряде других потребностей, связанных с возрастными особенностями. Разочарование в групповых отношениях приходит (если приходит!) позже, однако возможность выхода из поля деятельности жестко блокируется группой и ее лидерами. «Мы сами тянемся к старшим, как правило, каждый находит себе друга и покровителя, — рассказывал журналисту один из участников асоциальной деятельности. Авторитет старшего огромен: кто защитил тебя в трудную минуту, когда сам ты не умел еще как следует драться; кто научил тебя «качаться», ездить на мотоцикле; из чьих рук ты получил первую сигарету, первую женщину? Кто дал тебе приют, когда ты поссорился с родителями и решил бежать из дому?.. И когда такой друг обращается к тебе как к взрослому (выручи, мол, одолжи пятнашку на недельку), тебе и в голову не придет отказать — разобьешься, но достанешь эти пятнадцать рублей. Берут не слишком часто, тут подход индивидуальный, но уж если к тебе обратились, попробуй не принеси! Наложат штраф... Мне нужно было набрать 75 рублей и заплатить штраф, иначе меня бы сделали педерастом. Был у нас один парень, который категорически отказывался платить дань. Его часто били не из-за каких-то паршивых «пятнашек», а из-за того, что он был не такой, как все, никого не боялся и не перед кем не «шестерил». Тогда напоили и изнасиловали его девчонку... Не выдержал, выбросился из окна... Других таких «строптивых» я не знаю...» [8. С. 189—190].
Показательно, что по данным середины 90-х годов, из 66 школ Москвы в 43% обнаружили при фронтальном обследовании устойчивые состояния низких УСД в старших классах. Изучение 46 школ в различных регионах РФ показало, что 29 из них обнаружили те же низкие УСД [7].
В настоящее время в социологии выделяется большое число факторов, способных выступать определяющими элементами самосознания различных людских сообществ - национальный, религиозный, профессиональный и так далее. Все они, предположительно, представляют собой объективные феномены и как таковые должны начинать оказывать воздействие на духовную жизнь людей с момента образования той социальной реальности, с которой они соотносятся. Однако при попытке найти данному тезису исторические подтверждения оказывается, что всякое новое общественное образование встречает на пути своего утверждения в сознании формирующих его людей определенные трудности. Отсутствие моделей интерпретации неизвестного ранее явления заставляет свидетелей происходящего применять в отношении него уже имеющиеся категории сходного вида, в большинстве случаев являющиеся продуктами предшествующего исторического опыта данного социума. Таким образом, выделяемые сегодня основания самосознания людских групп разновременны по происхождению и могут быть выстроены в иерархической последовательности от определяющих жизнь людей с момента появления человека разумного до возникших совсем недавно. Механизмы замещения одних из них другими хорошо прослеживаются в переломные исторические периоды, такие, как конец классической древности.
Проблема самовосприятия и самоидентификации больших человеческих коллективов в римской империи II—IV веков, являющаяся одной из ключевых составляющих процесса перехода от античности к средневековью, вследствие кажущейся очевидности связанных с ней вопросов долгое время не ставилась вовсе. Ожесточенная религиозно-философская полемика с язычниками, наполнявшая собой первые четыре столетия истории христианской богословской мысли, сформировала во многих поколениях ученых представление о сосуществовании в греко-римском обществе эпохи поздней античности двух противостоящих друг другу групп людей, связанных общими верованиями и интересами. Между тем принятое в современной науке формальное обозначение данных человеческих сообществ - «язычники» и «христиане» — представляет собой заимствование из раннехристианской апологетической литературы, осуществленное без учета роли и смысла используемых имен в конкретных контекстах святоотеческих сочинений.
Последующая история христианства сделала очевидным в глазах новейших исследователей содержательное наполнение характеризующих его понятий. Одной из таких очевидностей стало представление об определяющей роли религиозного фактора в самоопределении христиан на всех этапах исторического существования церкви. При этом в древность зачастую переносились реалии средневековья и нового времени, что позволяло видеть в «христианах» «верующих во Христа» и считать «язычниками» всех, кто таковым не являлся. Определенным исключением оказывались лишь последователи нормативного иудаизма, которые, как и позднейшие мусульмане, не подпадали ни под одну из означенных категорий. Сейчас вряд ли имеет смысл подвергать сомнению значимость религиозной составляющей в самосознании первых христиан. Это привело бы к необходимости отбросить прямые свидетельства Отцов Церкви и оспорить саму природу христианства как мировой религии. Вместе с тем стоит остановиться подробнее на конкретных характеристиках, применяемых христианскими апологетами для обозначения себя и своих противников, ибо они носят отнюдь не религиозный характер и, на первый взгляд, противоречат устоявшимся представлениям о существе языческо-христианских противоречий.
При этом необходимо сознавать, что изучение внешних аспектов коллективного самосознания приверженцев христианского благовестия не тождественно определению объективной природы раннехристианских общин. Появление в последние годы исследований культурологического характера позволило интерпретировать «христиан» и их противников как определенного рода культурные целостности, сосуществующие в рамках единой позднеантичной цивилизации [1; 12]. Однако с присвоением основным человеческим объединениям римской империи статуса самостоятельных субкультур без достаточного внимания по-прежнему остается проблема самоидентификации оппонентов, вопрос о том, как спорящие воспринимали себя и друг друга, в каких понятиях осмысливали природу имеющихся разногласий. Между тем произведения апологетов и критикуемых ими греко-римских писателей содержат материал, свидетельствующий об определенном своеобразии восприятия противниками возникшего конфликта, столь естественного и очевидного в своих истоках, что позднейшие исследователи долгое время не считали нужным останавливаться на его преломлении в сознании сторон.
Прежде всего следует обратить внимание на применяемые спорящими по отношению к себе и друг другу характеристики. В собственных глазах христиане действительно выступают как община последователей «Христа» — «помазанника Божьего» — ветхозаветного «Мессии» (Aristides. Apol. 15,1-2; lust. Tryph. 8-9; Athen. Leg. 10; Tatian. Adv. gr. 29; Ad Diogn. 1; 12; Ter-tul. Ad nat. 1,1-2). Иными словами, их самоидентификация основывается на религиозных ожиданиях древнего Израиля, осуществленных в судьбе Иисуса из Назарета. Через отношение к христианскому благовестию происходит разделение Народа на тех, кто уверовал в приход долгожданного Мессии, и все еще пребывающих в ожидании. История религиозного размежевания христиан и иудеев превосходно изучена в историографии [9; 10; 13]. Важно отметить лишь то, что для христианских апологетов II—IV веков это уже две совершенно разные категории людей, связанные общностью веры в единого Бога, но разделяемые принятием или отвержением благой вести о Сыне. Таким образом, традиционное представление об определяющей роли религиозного критерия в самоотделении христиан от прочих человеческих сообществ вроде бы получает известное оправдание. Однако главными противниками христианства в произведениях Отцов Церкви выступают отнюдь не потомки Авраама.
Помимо «христиан» и «иудеев» существуют еще «язычники» — raeSvri, nationes (Aristides. Apol. 3,1; Athen. Leg. 14; Theoph. Ad Aut. 1,10; Tertul. De bapt. 5; De praes. haer. 26; Clem. Alex. Str. VI,6). С ними, главным образом, и ведется полемика. При этом само содержание последней накрепко закрепило за данным понятием в последующие века значение «многобожники», вытеснив основное - «народы». О каких же народах идет речь у Отцов Церкви? В своих сочинениях раннехристианские апологеты используют различные этнонимы - персы, египтяне, галлы, но все это лишь служебные термины, сопоставимые с обозначениями профессий или различных социальных категорий (Athen. Leg. 1; Tatian. Adv. gr. 1; Theoph. Ad Aut. 111,21; Min. Fel. Octav. 25; Tertul. Ad nat. 11,17; Apol. 26). По-настоящему исчерпывает понятие «народы» только одно имя — «эллины», каковое, начиная с канонических книг Нового Завета, выступает в христианской литературе синонимом обозначения «язычники» (Рим 9:30; 1 Кор 1:22-24). «Эллины», «иудеи», «христиане» — этим, по мнению апологетов, ограничивается род людской (lust. I Apolog. 7; Ps.-Iust. Coh. ad gr. 3-4; Tertul. Ad nat. 1,8; Clem. Alex. Str. VI,5-6; Origen. Contra Cels. 1,43). Иное словоупотребление встречается лишь у одного из древнейших Отцов Церкви афинянина Аристида, который выделяет среди языческих этносов египтян, халдеев и эллинов, считая их «зачинателями и учителями для прочих язычников в служении и поклонении многоименным богам» (Aristides. Apol. 2,2), а также у Татиана Сирийца, противопоставляющего эллинов не иудеям и христианам, как прочие авторы, а варварам в целом (Tatian. Adv. gr. 1). Кажущиеся исключения объясняются особенностями данных произведений, понятийное наполнение которых на проверку оказывается тождественно принятому всеми прочими апологетами разделению людей на три группы (Aristides. Apol. 8,2).
Получается, что за пределами иудео-христианской религиозной традиции для верующих существует только одна заслуживающая упоминания культурная реальность — эллины. Человек может быть либо эллином, либо иудеем, либо христианином (Tertul. Ad nat. 1,8; Clem. Alex. Str. VI,5-6); принимая веру в благовестие, он расстается с эллинской мудростью (lust. Tryph. 2; Tatian. Adv. gr. 42); становясь христианином, отвергает посвящение в эллинистические мистерии (Tatian. Adv. gr. 29). При этом эллинство оказывается столь же универсальной категорией, как и христианство, поскольку к «эллинам» принадлежат не только природные греки, но также сирийцы, египтяне, киприоты, македоняне, римляне, объединенные знанием эллинского языка, почитанием эллинского искусства, исповеданием принципов греческой философии (Tatian. Adv. gr. 2-3; Tertul. Ad nat. 1,8). Очевидно, данный термин носит у Отцов Церкви не этнографический, а культурный характер. Все это вызывает в памяти используемое современными учеными понятие «эллинизма», которое никогда не соотносилось с данными раннехристианской письменной традиции.
Единственный этноним, который порой имеет у апологетов столь же всеобъемлющий характер и так же противопоставляется иудеям и христианам, как собирательное обозначение греко-римского мира, — «римляне». С тем, что данное имя возникает в сочинениях Отцов Церкви в контекстах, касающихся имперской государственности, власти вообще, официальной религии, налогов и права, тогда как обозначение «эллины» появляется, если речь идет о философии, искусстве, драматургии, религии в ее содержательном аспекте, согласны все исследователи [2]. Однако на констатации этого факта рассмотрение данной проблемы, как правило, останавливается. Между тем у Отцов Церкви этнонимы «римлян» и «эллинов» в подавляющем большинстве случаев используются как синонимы. Они никогда или почти никогда не встречаются в текстах рядом друг с другом в качестве противопоставляемых обозначений разных категорий населения. Напротив, под обоими терминами скрываются главные противники христиан после иудеев, люди, управляющие империей (Athen. Leg. p; Min. Fel. Octav. 6), почитающие великих божеств греко-римского пантеона (Tertul. Ad. nat. 11,17), имеющие одинаковые нравы (Tatian. Adv. gr. 28), следующие учениям греческих философов (Tatian. Adv. gr. 2-3; Athen. Leg. p) и заботящиеся о соблюдении римских законов (Tertul. Apol. 1). Вот характерный пример из религиозной сферы: критикуя представление о большей силе государственных римских богов по сравнению с прочими, один из апологетов задается вопросом: «Почему [в таком случае] Минерва не защитила Афины от Ксеркса? Или почему Аполлон не сберег Дельфы от Пирра?» (Tertul. Ad. nat. 11,17). Речь со всей очевидностью идет о единой группе лиц, которых имя «эллины» объединяет как культурную целостность, а обозначение «римляне» характеризует как носителей определенного государственно-правового статуса. Точно такое же словоупотребление характерно для оппонентов христианства, что позволяет рассматривать его как общее достояние поздней античности (Ро-rphyrius. Fragmenta. — Масаг. Magn. Apocrit. 111,31).
«Римляне», так же, как «эллины», представляют собой универсальное понятие, используемое для обозначения эллинистически образованных граждан римской rei publicae. После эдикта Каракаллы 212 года таковыми могло считаться все свободное население империи. Однако для раннехристианских апологетов существовали еще две независимые группы людей — иудеи и христиане. О степени влияния эллинистической культуры на первых из них разные исследователи судят по-разному [7]. Впрочем, все они признают, что так или иначе иудаизм в отличие от прочих этнокультурных целост-ностей, вошедших в состав греко-римской цивилизации, сумел сохранить свою историческую самостоятельность. Христианство же со временем изменило сам облик позднеантичной культуры. Однако, стоя в одном ряду с эл-линством и иудейством, христианство устами апологетов долгое время не могло объяснить окружающим природу своего отличия. Ведь как бы далеко не отстояли «эллины» и «иудеи» греко-римского времени от первоначального чисто этнографического значения данных понятий, все же создателями носящих эти имена культурных единств были конкретные народы.
Община, провозгласившая, что «нет различия между Иудеем и Еллином, потому что один Господь у всех» (Рим 10:12), встретила ожесточенное неприятие тех и других. Апологеты, указывая на то, что их единомышленники проявляют уважение к законам мест, где им довелось жить, во всем, не относящимся к религии, пользуются единым языком со своими соотечественниками и в повседневной жизни придерживаются общих с согражданами обычаев, свидетельствуют: «Иудеи с ними воюют как с иноплеменниками, и эллины их преследуют» (Ad Diogn. 5). По словам оппонентов христиан, стремление поклонников Иисуса быть иудеями и римлянами одновременно лишает их возможности принадлежать к какому-либо из этих народов (Ро-rphyrius. Fragmenta. — Масаг. Magn. Apocrit. 111,31). Безразличие христиан к внешним аспектам жизни иудеев и эллинов, их готовность принимать любые подобные формы, не затрагивающие их религиозных убеждений, в глазах приверженцев формалистической римской обрядности представлялось верхом лицемерия (Porphyrius. Fragmenta. — Масаг. Magn. Apocrit. 111,30; 111,34; Origen. Contra Cels. 11,1). Ни общность языка, ни сходство образа жизни, ни непосредственные родственные связи не могли стать достаточным основанием для признания своими тех, кому безразлично, кем прозываться, эллином или иудеем. В результате приверженцы благовестия оказались чужими для обеих групп населения империи.
Принимая категории, навязываемые им противниками, христиане начинают говорить о себе как о новом народе, «третьем» после эллинов и иудеев (Aristides. Apol. 16,4-5; Tertul. Ad nat. 1,8; Clem. Alex. Str. VI,5-6). Только таким образом христианская община могла найти себе место в культурном пространстве мировой римской державы. При этом верующие ни на минуту не забывали, что они особый народ — народ Божий, призванный со временем включить в себя все прочие роды людей (Ad Diogn. 1; 7). Что же служило основанием для самоотделения «третьего народа» от двух предшествующих и неприятия его последними? Еще одна кажущаяся очевидность — вера в единого Господа? Разумеется, уверовавшим в благовестие ниспосланное им откровение представлялось главным свидетельством избранности. «Достаточно нам отличаться от вас только на истину», - говорит знаменитый церковный писатель начала III века Тертуллиан, разумея под «истиной» христианское учение (Tertul. Ad nat. 1,7). Однако, по мнению противников христианства, веры в никому не ведомого Бога недостаточно для самоопределения ее приверженцев (Min. Fel. Octav. 10).
Об отличии христианского богочувствования от языческого много говорилось исследователями истории христианства, историками философии и богословами [3; 5; 8; 10; 14]. Между тем сами верующие вовсе не считали себя первооткрывателями исповедуемого ими религиозного знания, того опыта стоящей над всеми объективными законами абсолютной личности, в котором современные ученые видят историческое достижение христианства [6]. Напротив, апологеты жалуются, что сходные с ними взгляды свободно высказывают приверженцы иудейской религии и многие греческие философы (lust. I Apolog. 4; 20; Tatian. Adv. gr. 27; Tertul. Apol. 21). «Это учение, когда его проповедуем мы, считают предрассудком, а когда философы и поэты, - наивысшим знанием и печатью гениальности. Они мудры, а мы глупы, они достойны чести, а мы - насмешек и... более того — наказаний» (Tertul. Apol. 49). «Раз в том, что Бог - един, независимо от желания, согласны почти все, кто исследовал начала вещей, а мы именно и утверждаем, что Тот, кто устроил эту вселенную, есть сей Бог, почему же им позволено безнаказанно писать и говорить о Боге то, что они хотят, а нам, которые могут удостоверить свои взгляды и истинность веры в единого Бога доказательствами рассудка и доводами истины, угрожают законом?» (Athen. Leg. 7).
Итак, христиане, по их собственным словам, имели предшественников в прошлом, ибо истина, то есть социально актуальные ценности, существовала в мире до прихода Христа и даже до дарования Закона (lust. I Apolog. 46; Theoph. Ad Aut. 11,12; Tertul. Ad. nat. 1,4; Clem. Alex. Str. 1,5; Euseb. Contra Hieroclem 46). Как вывод предшествующей историографии важно отметить факт развития позднеантичной религиозно-философской мысли в направлении монотеизма. Неоплатоник Порфирий указывает на неоправданность многих критических замечаний Отцов Церкви в адрес традиционной религии, ибо в язычестве, как и в христианстве, существуют разные пласты восприятия общепризнанных положений, и вера мудрецов не то же самое, что вера народа (Porphyrius. Fragmenta. - Macar. Magn. Apocrit. IV,21-23). Действительно, взгляды философов вообще и неоплатоников в частности имеют более общего с формирующейся христианской ортодоксией, нежели с традиционными религиозными представлениями. Можно даже сказать, что христианство заключило своего рода союз с языческой философией против обыденной религиозности греко-римского мира.
Получается, религиозно-философский вопрос не может служить объяснением исторического размежевания христиан и эллинов. Среди последних далеко не все разделяют веру в богов, но это не лишает безбожников основания зваться эллинами. Однако наравне с «безбожием» христианам приписываются серьезные нарушения общественной морали, каковая в виде иерархически организованной системы ценностей также выступает одним из главнейших факторов самоопределения основных людских коллективов поздней античности. Большинство апологетов единодушно в том, что основные приписываемые христианам пороки суть «фиестовы трапезы и эдиповы смешения» (Athen. Leg. 3; Tatian. Adv. gr. 25; Min. Fel. Octav. 8-9; Tertul. Ad. nat. 1,7). Подобные грехи сами христиане почитали столь ужасными, что в один голос требовали расследования и наказания виновных (lust. I Apolog. 2; 4; Athen. Leg. 3; Tertul. Ad. nat. 1,2-3). Неудобство опровержения такого рода обвинений объясняется, с христианской точки зрения, их полнейшей нелепостью: читая описания происходившего у Отцов Церкви, трудно определить, какое чувство в большей степени владеет авторами апологий, негодование или удивление.
Исследователи связывали появление порочащих христиан слухов с неприятием обществом замкнутости собраний верующих и самих христианских таинств [4. С. 12]. Однако сходный характер имели всевозможные эллинистические мистерии, в чем христиане видели ухищрения бесов, искажающих любой замысел Божий (lust. I Apolog. 54; 62; Tertul. De bapt. 5; De praes. haer. 40). Так или иначе закрытость христианских священнослуже-ний, являясь административным правонарушением, сама по себе не могла дать повода для обвинений в нечестии. Новый свет на проблему проливает способ оправдания последователей Иисуса. Переадресовывая возводимые на христиан обвинения своим противникам, апологеты справедливо указывали, что всевозможные жуткие вымыслы навеяны язычникам их собственными мифами (Aristides. Apol. 8,2; lust. I Apolog. 5; Min. Fel. Octav. 30; Tertul. Apol. 9). Ведь античные боги совершают все, что молва приписывает христианам и за что, по существующим законам, полагаются самые суровые наказания. «Нет ничего странного в том, чтобы о нас сочинять то же, что они [язычники] говорят о своих богах» (Athen. Leg. 32). «Нет у нас людоедства — лжесвидетельствуете вы, ученые, - а у вас Пелопс, хоть и любовник Посейдона, подан богам на ужин, и Крон истребляет своих детей, и Зевс проглатывает Метиду» (Tatian. Adv. gr. 25). Выходит, либо боги преступны, либо законы несправедливы: или то, или другое (Theoph. Ad Aut. 1,9; Ps.-Iust. Orat. ad gr. 4). «Как не поняли эллинские мудрецы и ученые, что законодатели осуждаются собственными законами? Если законы справедливы, то совершенно несправедливы их боги, творящие беззакония, убийства друг друга, отравления, прелюбодейства, воровство и мужеложство. Если же они прекрасно поступали.., то несправедливы законы, составленные против богов. Однако законы [греков] прекрасны и справедливы, хвалящие добро и запрещающие зло, тогда как дела их богов противозаконны. Следовательно, боги их преступники и все повинны смерти, а вводящие такого рода богов — нечестивцы» (Aristides. Apol. 13,7-8).
Всю нашу жизнь мы вынуждены принимать решения: индивидуально или в группе. Однако, несмотря на чрезвычайную важность указанного процесса, до сих пор он остается недостаточно изученным. Особенно актуальной является проблема принятия эффективного группового решения. Это обусловлено тем, что наиболее важные в современном мире политические, экономические, финансовые, правовые и другие социально значимые решения принимаются именно в группах (Солсо Р., 1996; Андреева Г. М., 1997, Донцов А. И. с соавт., 1998). Но прежде, чем дать групповому решению ту или иную оценку, социальная психология должна ответить на следующие принципиально важные вопросы: «Что такое вообще «групповое решение», иными словами, как объединяются индивидуальные мнения членов группы в единое решение? Какую роль в процессе принятия группового решения играет предшествующая ему дискуссия? Действительно ли всегда групповое решение лучше, чем индивидуальное, и если да, то в каких случаях оно лучше? Наконец, каковы последствия для группы принятия общего решения и каково значение этого факта для каждого индивида, принимавшего в нем участие?» [3]. Ответы на эти и многие другие вопросы можно будет получить, используя Деловые шахматы — модель шахматной игры по интерактивному когнитивному сценарию (Овакимян Г. К., 1997—2000) [12—15].
Можно выделить следующие причины, по которым при решении сложных задач следует отдать предпочтение группе перед индивидом.
• Группа способна предложить большее число альтернативных вариантов решения задачи, так как средний ее член может выработать вдвое больше идей, работая в группе, чем в одиночестве (Андреева Г. М., 1998; Бовина И. Б., 1999; Baron R., Kerr N., Miller N., 1992).
• Она позволяет обработать весь суммарный объем информации ее членов, использовать накопленный каждым из них уникальный опыт, что значительно расширяет общее смысловое поле, в пределах которого принимается решение. (Миркин Б. Г., 1974; Кавтарадзе Д. Н., 1998; Бовина И. Б., 1999).
• В ней несложно разделить задачу на отдельные составляющие и распределить их среди участников (Бовина И. Б., 1999; Григорьева Т. Г. с соавт., 1999; Fisher В. A., Ellis D. G., 1990; Baron R., Kerr N., Miller N., 1992).
• И, наконец, только в группе возникает феномен социальной фасили-тации (эффект возрастающей сенсорной стимуляции индивида), позитивно сказывающийся на результатах ее деятельности (Донцов А. И., 1984; Андреева Г. М., 1998; Бовина И. Б., 1999).
Особого внимания заслуживают исследования неудачных групповых решений, приводящих к драматическим событиям (Fisher В. A., Ellis D. G., 1990; Janis I. L., 1992; Hogg M. A., Hains S. C, 1998). По мнению И.Б. Бовиной, оно оправдано, по крайней мере, по двум причинам: «...с одной стороны, потенциальная цена ошибочного группового решения слишком высока, ибо затрагивает весьма значимые общественные явления: экономический кризис, массовая гибель людей, загрязнение окружающей среды... С другой — анализ именно ошибочных решений позволяет проследить, как происходит поиск и выбор решения, что едва ли возможно при принятии безошибочного решения» [4]. Возможности Деловых шахмат для проведения исследований в этой области трудно переоценить.