В категории: Научные и научно-практические исследования
Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Христиане были не одиноки в своей критике
Христиане были не одиноки в своей критике нравственной составляющей рассказов о богах и героях. «Эллины выдумали насчет богов неправдоподобные, чудовищные мифы», — утверждал император Юлиан, полагавший, что мифологические предания иудеев и эллинов равно нелепы (Iulia-nus Imperator. Contra Christianos [fragmenta] 1,1-4). Как видно, все участники религиозно-философской дискуссии II—IV веков, и язычники, и христиане одинаково чуждались своего мифологического наследства, неизменно обнаруживая формальную причастность ему. Согласно наиболее распространенному мнению, основанием для порочащих христиан слухов стали слова Иисуса на Тайной вечере, описанной в канонических евангелиях. Их образность восходит к тому же наследию древнего ритуального каннибализма, что и аналогичные эпизоды языческих мифов. Не удивительно, что данный момент вызывал у язычника Порфирия столь же глубокое нравственное отторжение, как соответствующие языческие рассказы у христиан (Porphyrius. Fragmenta. — Macar. Magn. Apocrit. 111,15). Правда, в отличие от мифов евангельский образ в значительно большей степени представляет собой литературную метафору. Однако характерно, что именно слова: «Ядите [хлеб]: сие есть Тело Мое... пейте [вино], ибо сие есть Кровь Моя», — оказываются эмоционально наиболее сильным описанием причащения верующих божественной природе (Мф 26:26-28).
Это наиболее яркий, но далеко не единственный пример взаимного непонимания спорящих. Иногда несоответствие поведенческих стереотипов, присущих времени зарождения мифа, тем, что действовали в раннехристианских общинах, принимает просто забавные формы. Ибо «позорно, что молодая девушка одна бродит по горам и охотится на зверей. Посему невозможно, чтобы Артемида была богиней» (Aristides. Apol. 11,2). Постоянное воспроизведение мифологического архетипа в обыденной жизни — необходимая составляющая любой религиозности, как традиционной, так и христианской (Porphyrius. De philosophia ex oraculis. 147,9; Ad Diogn. 10; Clem. Alex. Str. 11,19). Поэтому ценностное несоответствие архаических мифов общественной морали первых веков нашей эры воспринималось подданными римского кесаря как религиозная аномалия. Несовпадение «благого» и «божественного» требовало пересмотра традиционной картины мира и выработки непротиворечивой общекультурной парадигмы. При этом центральная нравственная проблема эпохи - проблема преодоления архаической морали мифов и религиозного обоснования подлинной морали окружающего общества — решалась как в христианстве, так и в язычестве.
Но если в религиозно-философской и морально-нравственной сферах позиции христиан и язычников по существу совпадали, а видимые расхождения в действительности оказывались принципиальным тождеством, то на чем же основывалась взаимная непримиримость оппонентов, из чего складывалось представление верующих о себе как о новом народе? Согласно взглядам языческих противников христианства, каждый народ имеет индивидуальных богов-покровителей, главную часть которых составляют умершие предки, те, кого греки называли «героями» (Min. Fel. Octav. 7; Symma-chus. Q. Aurelius. Ер. Х,54,8). Христиане не чтут их, что резко проявляется в оценке событий мифологического прошлого, следовательно, они не могут быть эллинами. Не случайно, обращение к христианскому Богу защитники традиционной римской религии считают отказом от самого имени римлян (Libanius. Or. XXX 5). «Должно верить предкам, которые в век еще простой и близкий к началу мира, удостоились иметь этих богов благодетелями или царями. Мы видим, что во всех государствах, провинциях, городах народы имеют свои... священные обряды... перенося к себе религиозные культы всех народов, Рим заслужил быть царем мира. Отсюда религиозный строй, который непрерывно сохранялся и с продолжением веков не умалялся, но возрастал, ибо святость обрядов и священных учреждений тем более возвышается, чем они древнее» (Min. Fel. Octav. 6).
Главное обвинение против Бога христиан, предъявляемое язычниками, состоит в его новизне и полнейшей неизвестности. «Откуда, что такое и где этот Бог, единый, одинокий, пустынный, которого не знают ни один свободный народ, ни одно государство, или, по крайней мере, римская набожность? Только... несчастный народ иудейский почитал единого Бога, но и то открыто, - имея храмы, жертвенники, священные обряды и жертвоприношения, впрочем и этот Бог не имел никакой силы и могущества, так что был вместе со своим народом покорен римлянами» (Min. Fel. Octav. 10). Тут встает вопрос не о степени развитости религиозно-философского сознания, а об основах коллективной памяти группы людей, еще не умеющих сформулировать природу того, что сейчас называют «культурой» и потому переживающих свое единство как единство религиозно-этническое, которое не имеет ничего общего с религиозно-философским единством исторического христианства.
При этом принятая языческими философами аллегорическая интерпретация древних мифов по сути дела была не менее полным перерождением прежнего мифологического сознания, чем христианское благовестие. Со своей стороны христианские богословы с течением времени начали обнаруживать готовность брать на вооружение различные достижения духовной культуры язычников. Однако оставалась еще внешняя, чисто символическая сторона наследия предков, связанная с процессами сознания отнюдь не напрямую, священная для одних и смехотворная для других. Не удивительно, что в глазах эллинов и иудеев христиане оказывались людьми без прошлого, ибо отвергали «обычаи отцов», на верности которым строились исторические народы и пришедшие им на смену псевдоэтнические образования поздней античности. История человечества знает немного примеров столь же полного разрыва с традицией во внешней символической сфере по сравнению с тем, какой является христианство. Видимо, поэтому столь большую роль в сознании приверженцев благовестия играет эсхатология. То, что другие «этносы» имели в своем мифологизированном и религиозно переживаемом прошлом, «третий народ» надеялся обрести в грядущем втором пришествии Сына Божьего.
На основании приведенных свидетельств можно сформулировать следующие выводы. Представляя собой крупнейшее объединение людей в империи, основанное не на этнической, а на религиозной основе, христианство воспринимало себя как новый народ и оставалось сборищем добровольных изгоев полуримлян-полуиудеев в глазах своих оппонентов. Таким образом, самовосприятие вовлеченных в конфликт сторон не имело ничего общего с приписываемым им самовосприятием несогласных друг с другом в религиозно-философских вопросах философов и богословов. Спорящие видели в себе особые роды людей, отличные от прочих всем — обычаями, верованиями, нравами, богами-покровителями, самой исторической судьбой — несходные до такой степени, что одни являлись преступниками в глазах других. Отсутствие в коллективном сознании людей поздней античности моделей интерпретации человеческих коллективов как культурных целостностей делало необходимым объяснение видимых различий через уже известные образы. Наиболее знакомыми здесь оказывались этнические характеристики, которые вплоть до выработки христианством понимания природы единства религиозно-философского служили для обозначения всех значительных человеческих коллективов. Суть же различий между подобными псевдоэтносами состояла, по мнению современников, в несовпадении их мифологически осмысленного прошлого, актуализируемого через традиционные религиозные культы. Отсутствие подобного прошлого у христиан ставило их в глазах оппонентов вне рамок человеческого общества.
Рекомендуем почитать