Мир психологии

Нет различия между Иудеем и Еллином

Община, провозгласившая, что «нет различия между Иудеем и Еллином, потому что один Господь у всех» (Рим 10:12), встретила ожесточенное неприятие тех и других. Апологеты, указывая на то, что их единомышленники проявляют уважение к законам мест, где им довелось жить, во всем, не относящимся к религии, пользуются единым языком со своими соотечественниками и в повседневной жизни придерживаются общих с согражданами обычаев, свидетельствуют: «Иудеи с ними воюют как с иноплеменниками, и эллины их преследуют» (Ad Diogn. 5). По словам оппонентов христиан, стремление поклонников Иисуса быть иудеями и римлянами одновременно лишает их возможности принадлежать к какому-либо из этих народов (Ро-rphyrius. Fragmenta. — Масаг. Magn. Apocrit. 111,31). Безразличие христиан к внешним аспектам жизни иудеев и эллинов, их готовность принимать любые подобные формы, не затрагивающие их религиозных убеждений, в глазах приверженцев формалистической римской обрядности представлялось верхом лицемерия (Porphyrius. Fragmenta. — Масаг. Magn. Apocrit. 111,30; 111,34; Origen. Contra Cels. 11,1). Ни общность языка, ни сходство образа жизни, ни непосредственные родственные связи не могли стать достаточным основанием для признания своими тех, кому безразлично, кем прозываться, эллином или иудеем. В результате приверженцы благовестия оказались чужими для обеих групп населения империи.
Принимая категории, навязываемые им противниками, христиане начинают говорить о себе как о новом народе, «третьем» после эллинов и иудеев (Aristides. Apol. 16,4-5; Tertul. Ad nat. 1,8; Clem. Alex. Str. VI,5-6). Только таким образом христианская община могла найти себе место в культурном пространстве мировой римской державы. При этом верующие ни на минуту не забывали, что они особый народ — народ Божий, призванный со временем включить в себя все прочие роды людей (Ad Diogn. 1; 7). Что же служило основанием для самоотделения «третьего народа» от двух предшествующих и неприятия его последними? Еще одна кажущаяся очевидность — вера в единого Господа? Разумеется, уверовавшим в благовестие ниспосланное им откровение представлялось главным свидетельством избранности. «Достаточно нам отличаться от вас только на истину», - говорит знаменитый церковный писатель начала III века Тертуллиан, разумея под «истиной» христианское учение (Tertul. Ad nat. 1,7). Однако, по мнению противников христианства, веры в никому не ведомого Бога недостаточно для самоопределения ее приверженцев (Min. Fel. Octav. 10).
Об отличии христианского богочувствования от языческого много говорилось исследователями истории христианства, историками философии и богословами [3; 5; 8; 10; 14]. Между тем сами верующие вовсе не считали себя первооткрывателями исповедуемого ими религиозного знания, того опыта стоящей над всеми объективными законами абсолютной личности, в котором современные ученые видят историческое достижение христианства [6]. Напротив, апологеты жалуются, что сходные с ними взгляды свободно высказывают приверженцы иудейской религии и многие греческие философы (lust. I Apolog. 4; 20; Tatian. Adv. gr. 27; Tertul. Apol. 21). «Это учение, когда его проповедуем мы, считают предрассудком, а когда философы и поэты, - наивысшим знанием и печатью гениальности. Они мудры, а мы глупы, они достойны чести, а мы - насмешек и... более того — наказаний» (Tertul. Apol. 49). «Раз в том, что Бог - един, независимо от желания, согласны почти все, кто исследовал начала вещей, а мы именно и утверждаем, что Тот, кто устроил эту вселенную, есть сей Бог, почему же им позволено безнаказанно писать и говорить о Боге то, что они хотят, а нам, которые могут удостоверить свои взгляды и истинность веры в единого Бога доказательствами рассудка и доводами истины, угрожают законом?» (Athen. Leg. 7).
Итак, христиане, по их собственным словам, имели предшественников в прошлом, ибо истина, то есть социально актуальные ценности, существовала в мире до прихода Христа и даже до дарования Закона (lust. I Apolog. 46; Theoph. Ad Aut. 11,12; Tertul. Ad. nat. 1,4; Clem. Alex. Str. 1,5; Euseb. Contra Hieroclem 46). Как вывод предшествующей историографии важно отметить факт развития позднеантичной религиозно-философской мысли в направлении монотеизма. Неоплатоник Порфирий указывает на неоправданность многих критических замечаний Отцов Церкви в адрес традиционной религии, ибо в язычестве, как и в христианстве, существуют разные пласты восприятия общепризнанных положений, и вера мудрецов не то же самое, что вера народа (Porphyrius. Fragmenta. - Macar. Magn. Apocrit. IV,21-23). Действительно, взгляды философов вообще и неоплатоников в частности имеют более общего с формирующейся христианской ортодоксией, нежели с традиционными религиозными представлениями. Можно даже сказать, что христианство заключило своего рода союз с языческой философией против обыденной религиозности греко-римского мира.
Получается, религиозно-философский вопрос не может служить объяснением исторического размежевания христиан и эллинов. Среди последних далеко не все разделяют веру в богов, но это не лишает безбожников основания зваться эллинами. Однако наравне с «безбожием» христианам приписываются серьезные нарушения общественной морали, каковая в виде иерархически организованной системы ценностей также выступает одним из главнейших факторов самоопределения основных людских коллективов поздней античности. Большинство апологетов единодушно в том, что основные приписываемые христианам пороки суть «фиестовы трапезы и эдиповы смешения» (Athen. Leg. 3; Tatian. Adv. gr. 25; Min. Fel. Octav. 8-9; Tertul. Ad. nat. 1,7). Подобные грехи сами христиане почитали столь ужасными, что в один голос требовали расследования и наказания виновных (lust. I Apolog. 2; 4; Athen. Leg. 3; Tertul. Ad. nat. 1,2-3). Неудобство опровержения такого рода обвинений объясняется, с христианской точки зрения, их полнейшей нелепостью: читая описания происходившего у Отцов Церкви, трудно определить, какое чувство в большей степени владеет авторами апологий, негодование или удивление.
Исследователи связывали появление порочащих христиан слухов с неприятием обществом замкнутости собраний верующих и самих христианских таинств [4. С. 12]. Однако сходный характер имели всевозможные эллинистические мистерии, в чем христиане видели ухищрения бесов, искажающих любой замысел Божий (lust. I Apolog. 54; 62; Tertul. De bapt. 5; De praes. haer. 40). Так или иначе закрытость христианских священнослуже-ний, являясь административным правонарушением, сама по себе не могла дать повода для обвинений в нечестии. Новый свет на проблему проливает способ оправдания последователей Иисуса. Переадресовывая возводимые на христиан обвинения своим противникам, апологеты справедливо указывали, что всевозможные жуткие вымыслы навеяны язычникам их собственными мифами (Aristides. Apol. 8,2; lust. I Apolog. 5; Min. Fel. Octav. 30; Tertul. Apol. 9). Ведь античные боги совершают все, что молва приписывает христианам и за что, по существующим законам, полагаются самые суровые наказания. «Нет ничего странного в том, чтобы о нас сочинять то же, что они [язычники] говорят о своих богах» (Athen. Leg. 32). «Нет у нас людоедства — лжесвидетельствуете вы, ученые, - а у вас Пелопс, хоть и любовник Посейдона, подан богам на ужин, и Крон истребляет своих детей, и Зевс проглатывает Метиду» (Tatian. Adv. gr. 25). Выходит, либо боги преступны, либо законы несправедливы: или то, или другое (Theoph. Ad Aut. 1,9; Ps.-Iust. Orat. ad gr. 4). «Как не поняли эллинские мудрецы и ученые, что законодатели осуждаются собственными законами? Если законы справедливы, то совершенно несправедливы их боги, творящие беззакония, убийства друг друга, отравления, прелюбодейства, воровство и мужеложство. Если же они прекрасно поступали.., то несправедливы законы, составленные против богов. Однако законы [греков] прекрасны и справедливы, хвалящие добро и запрещающие зло, тогда как дела их богов противозаконны. Следовательно, боги их преступники и все повинны смерти, а вводящие такого рода богов — нечестивцы» (Aristides. Apol. 13,7-8).