Мир психологии

Возможно ли объективное познание действительности

Еще один вопрос, непосредственно связанный с исследованиями в области психологии, касается того, возможно ли объективное познание действительности. Широко известные представители мирового научного сообщества этого периода В. Виндельбандт и Г. Риккерт выводят познание из объекта, из априорных законов мышления. В. Виндельбандт утверждает, что во всех данных нам явлениях уже присутствует деятельность нашего разума, то есть мы сначала создаем для себя вещи, а уже потом познаем их. По мнению Г. Риккерта, «познание <...> не может быть воспроизведением или отображением объектов, <...> оно есть скорее преображающее их понимание» (Курсив автора. - М. Н.) [10. С. 139]. Продукты донаучного образования понятий, а не объективная действительность являются материалом науки. Но проблемы познания и сознания волнуют не только западных ученых, но и русских философов, историков и психологов, которые в своих размышлениях и дискуссиях (в том числе на страницах журнала «Вопросы философии и психологии») акцентируют внимание на вопросах, связанных с возможностью или невозможностью познания окружающей действительности человеческим разумом. Причем эти проблемы решаются как с философской, так и с психологической точек зрения. В своих исканиях русские ученые во многом близки к той теории познания, которой придерживаются неокантианцы. Так, например, психолог Г. Челпанов говорит о наличии в человеке «совокупности условий, присущих нашему уму до опыта (курсив мой. — М. Н.) <...>, то есть врожденность психических особенностей нашей души» [16. С. 124]. В другой своей статье Г. Челпанов указывает на то важное обстоятельство, что «вещи» и «мысли о вещах» — не одно и то же, так как (и здесь он практически дословно повторяет позицию неокантианцев) ничто не может быть рассмотрено в «первоначальной непосредственности», так как любое явление или процесс подвергается большему или меньшему изменению или, другими словами, «к тому или другому ощущению примышляется представление нашего «я» [15. С. 232-246]. Сам Г. Челпанов видит возможность взаимодействия психологии, философии и теории познания именно на почве психологической науки, где философия может быть использована в качестве теории познания для объяснения и классификации (а не просто описания) психических явлений. Он делает очень важное замечание, благодаря которому становится ясно, почему вопросы, которые, казалось бы, относятся к теории познания (в том виде, в котором эту проблему сформулировали неокантианцы), часто решаются в рамках психологии: задачи теории познания могут войти в состав психологии, если психологию мы понимаем «в самом обширном смысле слова».
Рассуждения о человеческом сознании приводят некоторых представителей общества к мысли, что установление правильного (то есть объективного, единственно верного) понимания действительности невозможно, что «никакой безусловной науки нет и быть не может; <...> высшие начала, до которых доходит наша мысль, должны быть признаны высшими только для нашей мысли, а не высшими безусловно». Кроме того, мы не можем сказать, в какой мере наши представления и понятия отвечают действительности, так как «мы не можем выйти из нашего внутреннего бытия». Мы не можем знать, что в действительности соответствует нашим представлениям об окружающем мире, мы только можем допустить это отождествление ради практических целей, или другими словами «внешний мир для человека является иксом, тогда как субъективные явления ему более доступны и известны» [4. С. 107-112; С. 493-494].
На страницах журнала можно найти также статьи, обращение к которым кажется весьма актуальным в нынешней ситуации, когда происходит размывание устоявшихся границ внутри гуманитарного знания и ведется активный поиск междисциплинарного поля исследований (хотя надо признать, что в современных условиях этот процесс происходит на несколько другой основе, чем в рассматриваемый нами период). Это обусловливает интерес к разработке историко-психологических вопросов, о чем свидетельствует и значительное количество вышедших в последнее время исследований [8].
Как известно, историческая психология как специальная дисциплина возникает только ближе к концу XIX в. Именно к этому времени относятся попытки некоторых авторов журнала применить методы психологической науки к историческим исследованиям. Так, например, В. Хвостов делает попытку нарисовать психологический портрет женщин [13. С. 1—37]. Его статью отличают два обстоятельства: во-первых, он говорит исключительно об общих особенностях женщин (они эмоциональны, у них хорошо развита фантазия, их отличает преобладание подсознательной сферы); во-вторых, он не использует никакого конкретного материала, предпочитая рассуждать «вообще». Интересна и другая его статья, написанная в связи с началом первой мировой войны. Она представляет собой попытку психологической характеристики германской культуры. Автор вьщеляет несколько отличительных черт германской культуры и германского народа вообще и с помощью этих особенностей объясняет поведение немцев на войне и характер военных действий. Такими характерными для немцев чертами, по его мнению, являются: рационализм мышления, систематичность и высокая техничность, что, бесспорно, отражается и в организации военных действий; жесткий порядок, который проявляется в том, что все военные операции рассчитаны до мелочей, и это иногда играет им не на пользу. Особо В. Хвостов выделяет материалистическое миропонимание, свойственное немцам, привитое им экономическим материализмом и «сверхчеловеком», которому Ф. Ницше дал право на «жестокое творчество» и для которого мир вокруг является только материалом для преобразований. Отсюда следует убеждение немцев в том, что сила стоит выше права. Убежденность в правильности такой постановки вопроса является одной из причин поведения немцев накануне и во время войны. Для них также характерен культ государственности и собственной национальности, что дополняется особым отношением к Богу, который якобы предназначил немцам особую миссию. Все это вместе и создает характер этой воинственной нации, которая является непосредственным виновником происходящих в мире событий [14. С. 153-192]. Статья является своего рода показателем того, что психологическое обоснование исторических событий становится все более популярным в России.
Другой автор, В. Шайкевич, пытается рассуждать о психических особенностях освободительного движения. Его статья вышла в 1906 г., и не трудно догадаться, что такой интерес именно к этой области вполне закономерен. Тут тоже наблюдается тенденция рассуждений о самых общих проблемах и почти полное отсутствие конкретного, фактического материала, автор в основном основывается на своих впечатлениях от событий, в которых он сам принимал участие. Он вьщеляет несколько психологических характеристик этого периода: влияние на самосознание населения идей марксизма, Ницше и Горького, рост революционных настроений в связи с русско-японской войной. Эти обстоятельства и делают душевные переживания и, соответственно, действия людей стихийными, а их реакцию — подверженной аффектам [17. С. 370—385]. Другой вариант психологического обоснования истории, встречающийся на страницах журнала, скорее является философскими рассуждениями, навеянными, вероятно, идеями Вундта о роли воли человека в историческом процессе, и представляет собой теоретико-психологический анализ вопроса о свободе воли [6. С. 75—103]. Авторы приходят к выводу, что свобода воли проявляется в тех наших действиях, в которых решающая роль принадлежит «душевной силе», выражением которой являются разум и воля.
В период рубежа веков психология, становящаяся все более популярной наукой и привлекающая к себе повышенное внимание, активно формирует свое исследовательское поле, и хотя оно далеко не во всем может быть названо полностью самостоятельным и не зависимым от смежных дисциплин, но именно это и обеспечивает психологии совершенно особое место среди других наук. Дискуссии по основным вопросам психологии, развернувшиеся в это время, помогали не только ее формированию как отдельной научной дисциплины, но также способствовали выработке новых подходов и версий в понимании природы психологического.