В категории: Научные и научно-практические исследования
Мир психологии
Проблемы человеческого бытия
Отношения между купечеством и другими субкультурами
Все рассмотренные выше исторические обстоятельства, в сочетании с другими, не упомянутыми здесь факторами, породили весьма напряженные отношения между купечеством и другими субкультурами.
Но главным ненавистником «третьего чина» скорее всего было дворянство. «Дворянство, —- писал Немирович-Данченко, —- завидовало купечеству, купечество щеголяло своим стремлением к цивилизации и культуре, купеческие жены получали свои туалеты из Парижа, ездили на зимнюю весну на французскую Ривьеру и в то же самое время по каким-то причинам заискивали у высшего дворянства» [14]. Белинский писал, что, видя роскошный «выезд» московского купца, дворяне, смотря из окон, с досадой думают: «Мужик проклятый — развалился как и бог знает кто!..» [1].
Но у купечества были противники не только справа. Резкой атаке оно подвергалось и слева, со стороны интеллигентов-демократов. Многие из них всеми силами пытались подвести теоретический фундамент под свою неприязнь к «третьему чину». Они стремились доказать ненужность торгово-промышленного сословия, возможность некапиталистического пути развития для России, подчеркивая традиционно земледельческий характер страны [26. С. 152]. И под этим знаменем революционно-демократическая литература объявила настоящий «крестовый поход» против «чумазого» с целью защитить от него Россию. Интеллигент — историк и писатель К. Д. Кавелин — категорически утверждал: «Дельцами бывают потому одни люди бойкие, смышленые, оборотливые, почти всегда нравственности сомнительной или прямо нечестные» [6. С. 161].
У интеллигенции, а также ее демократической прессы — не было злейшего врага, чем купечество, корыстные и невежественные «отцы города».
Да и «простой народ» — крестьянство и мещанство, сам порождавший купцов, — в массе своей относился к ним неприязненно. Близкое ему социально купечество вызывало в народе зависть. А те его представители, которые приобретали интеллигентский облик, разделяли общую судьбу [26. С. 154].
Таким образом, практически во всех слоях общества отношение к «толстосумам» было в общем недружелюбным, насмешливым и даже враждебным.
Такое отношение привело к тому, что среди значительной части населения торговое дело в России стало считаться не престижным, а дети купцов все чаще стеснялись своих отцов и отказывались наследовать их дела. В свою очередь, и сами отцы, натерпевшись обид, стремились вывести своих детей из купеческой субкультуры. «Редко в каком деле было три или четыре поколения. Или выходили из дела, или сходили на нет» [13. С. 90]. Так, например, в семье Щукиных из шести братьев только один проявил желание и способность взять в свои руки дело отца [5. С. 36].
«Убежать» из купечества можно было разными способами. Во-первых, можно было попытаться сблизиться с интеллигенцией. И нередко в домашнем укладе и в общественной деятельности купцы пытались подражать интеллигенции [2. С. 232], купеческие дети все чаще становились учеными, медиками, литераторами. Да и сами главы купеческих семей стремились породниться с известными писателями и художниками. Так, Мария Петровна Щукина была замужем за поэтом А. А. Фетом, а ее племянница Надежда — за известным художником и меценатом И. С. Остроуховым [5. С. 9—11].
Известный меценат Рябушинский изо всех сил тянулся к художественной интеллигенции. А. Бенуа не без легкого оттенка презрения писал о нем: «... Я не мог не проникнуться симпатией и своего рода почтением к этому купчику-меценату, из всех сил пытающемуся выползти из того состояния, которое ему было определено классом, средой, воспитанием, и проникнуть в некую «духовную зону», представляющуюся ему несравнимо более возвышенной и светлой» [5. С. 232].
Вторым способом бегства купечества был переход в дворянство, в чиновничество или офицерство. И для этого были разные способы. Можно было, к примеру, передать детям приобретенный или пожалованный титул дворянства. «Купеческий сын» мог дослужиться до чина действительного статского советника, попав на государственную службу. Так, например, Михаил Абрамович Морозов служил «по ведомству императрицы Марии Федоровны» и имел чин коллежского асессора. К 1904 году он должен был получить за выслугу очередной орден, дававший дворянское звание [5. С. 87].
Купцы любили сочетать своих детей браком с дворянами, поскольку это приносило им более высокое общественное положение, доступ к государственной службе и право на покупку крепостных [5. С. 199]. А поскольку деньги приобретали все большее значение, все больше дворян были готовы променять свои сословные привилегии на капитал.
Даже аристократы уже не считали зазорным жениться на богатых купеческих дочерях. К примеру, приятель Пушкина полковник В. В. Энгельгардт взял в жены дочь богатейшего купца Кусовникова, получив за ней огромное приданое [4. С. 53].
Иногда — это бывало сравнительно редко — тот или иной купец или промышленник, еще реже -— вся его семья возводились именным высочайшим указом в «потомственное Российской империи дворянское достоинство» [2. С. 88].
Другим путем ухода во дворянство было чинопроизводство. По русской «Табели о рангах» 4-й класс на гражданской службе, а 6-й -— на военной давали потомственное дворянство. Относительно военной службы, где потомственного дворянина делал чин полковника, таких случаев было немного. Что же касается гражданских генералов — действительных статских советников, то этих последних было немало.
Самым привлекательным считалось получить генеральский чин, пожертвовав свои коллекции или музей Академии наук. Таким способом получили чин генерала купцы -— П. И. Щукин, А. А. Титов и Ал. Ал. Бахрушин [5. С. 19-20].
В 1901 году за свою благотворительную деятельность Александр и Василий Бахрушины были награждены званием почетного гражданина Москвы. Такой чести удостоился до них только один представитель купеческого сословия П. М. Третьяков — за создание художественной галереи. На склоне лет Бахрушин за благотворительные пожертвования получил чин действительного статского советника. За принесенную в дар Академии наук коллекцию Бахрушину был пожалован орден Владимира 4-й степени [5. С. 88].
Погоня за почетными званиями и чинами стала в некоторых купеческих кругах самоцелью. В. А. Кокорев писал, что существует «особая болезнь некоторых лиц коммерческого сословия, поддерживаемая, к несчастью, так сказать, поблажаемая в смысле удовлетворения болезненных желаний. Эта болезнь — чинобесие» [13. С.11]. Но эта социальная «болезнь» имела важную причину -— стремление любой ценой выйти из маргинального сословия и стать «настоящими» полноценными гражданами.
И все же самым надежным и эффективным способом было обретение власти над согражданами — выход во властные субкультуры. И прежде всего предстояло утвердить себя как социальную силу в старой и новой столицах.
Уже к 20-м гг. XIX в. купечество освоило северную столицу империи. Если в 1811 году в Петербурге числилось всего только 719 купцов, то через десять лет - в 1821-м — уже 10 023 [4. С. 52].
А во второй половине XIX века возникла «купеческая Москва». Она стала одним из первых крупных городов России, где купца можно было встретить практически повсюду -—ив амбаре, и в городской думе, и в университете, и в театре. Московский купец не только заседал и преобладал в городской думе, он был представлен во всей городской общественности, что объяснялось цензовой системой выборов.
Гласные городской думы — ее выборные члены — большей частью были купцы [2. С. 194].
Так, например, А. А. Бахрушин 29 лет состоял гласным московской городской думы в звании «мануфактур-советника». Дума решила даже укове-чить его память, повесив его портрет в зале заседаний [5. С. 311].
М. А. Морозов писал об этом новом купеческом поколении: «Как никак, а нужно признаться, что буржуазия у нас в Москве — сила. Она и первым представлениям пьес хлопает, и картины покупает, и о политике говорит» [5. С. 80-81].
По мере того как купечество набирало силу — финансовую и политическую, — понемногу, через силу, менялось и отношение к нему самодержавия. 4 декабря 1862 года царь Александр II впервые пожаловал к столу в доме купца — городского головы. Присутствующие при этом московские купцы — седобородые, в длиннополых сюртуках — были вне себя от радости и гордости. Еще бы — неслыханное происшествие — никогда еще нога царя не ступала на порог купеческого дома. «То была честь Москве, честь московскому купечеству, честь русскому человеку!» — вспоминал Алексей Петрович Бахрушин. А через 50 лет, в 1913 году, во время празднования в Москве 300-летия дома Романовых в Большом Кремлевском дворце состоялась еще одна торжественная встреча Николая II с «сословными представителями страны» [5. С. 303].
В этой связи любопытны политические амбиции главы семейного клана П. П. Рябушинского. Он ратовал за право на управление Российской империей «той крепнущей, мощно развивающейся силы, которая по заложенным в недрах ее духовным и материальным богатствам уже и сейчас далеко оставила за собой вырождающееся дворянство и правящую судьбами страны бюрократию» [5. С. 215]. Конечно, политическое влияние буржуазии все еще несоизмеримо отставало от ее экономической мощи. Но если раньше разбогатевшие купцы и фабриканты видели для себя выход только в том, чтобы правдами и неправдами «попасть в дворяне», то в начале XX века российская буржуазия впервые заявила о претензиях на участие в политической жизни [20. С. 391].
Еще одним важным способом преодолеть свою маргинальное^ и приобщиться к «высшим» слоям общества стало для купечества меценатство и благотворительность. Раньше эти виды общественной деятельности были монополией высшего дворянства, аристократии, включая членов императорской семьи и двора. Теперь же с конца XIX в. в этой нише место обедневшего земледельческого сословия все чаще стали занимать представители ведущих купеческих и промышленных семейств, которые достигли довольно высокого культурного уровня.
Уже в 80-е годы прошлого века Савва Мамонтов окружил себя художниками, создал свой оперный театр, а свою подмосковную усадьбу превратил в музей русской художественной культуры. За ним последовали другие — Третьяковы, Морозовы, Рябушинские — собиратели картин, основатели театров, больниц, периодических изданий. А с начала XX века вклад торгово-промышленного класса в русскую культуру начинает превышать вклад не только дворянства, но даже и государства. Достаточно сказать, что Русское музыкальное общество было основано преимущественно на средства купечества; оно же основало и консерваторию [16. С. 202].
И удивительное дело! Интеллигенция находит теперь в недавно презираемом им купечестве прекрасных организаторов и спонсоров ее творчества [26. С. 153]. В 1856 г. на обеде в честь защитников Севастополя историк и писатель М. П. Погодин сказал о купцах следующее: «... Если бы счесть все их пожертвования за нынешнее только столетие, то они составили бы такую цифру, которой должна бы поклониться Европа» [2. С. 96].
Размах меценатства русского купечества был воистину огромен. Вдова пробившегося из низов железнодорожного воротилы тайно субсидировала Чайковского, другой строитель железных дорог Савва Мамонтов поддерживал Мусоргского и Римского-Корсакова. Ф. Шаляпин писал о купце, что он «первый покупает Гогенов, первый покупает Пикассо, первый везет в Москву Матисса. А мы, просвещенные, смотрим со скверно разинутыми ртами на всех не понятых еще нами Матиссов, Мане и Ренуаров и гнусаво-критически говорим: «Самодур...»
А самодуры тем временем потихонечку накопили чудесные сокровища искусства, создали галереи, музеи, первоклассные театры, настроили больниц и приютов на всю Москву» [27. С. 399—401]. А ведь кроме меценатства была еще и благотворительность — строительство и содержание больниц, школ, приютов и т. п.
Все это правда. Но нельзя не сказать и о том, что с точки зрения интеллигенции далеко не все купцы-меценаты разбирались в искусстве и уж тем более не все обладали хорошим вкусом. Известны были и неприятные случаи. Так, сын нефтяного короля И. А. Манташева Левон заделался коллекционером и скупал картины самых модных в Москве художников. При этом обращался он со своей коллекцией более чем оригинально: перепив за ужином, стрелял по картинам из карманного пистолета [5. С. 258].
Сын А. А. Морозова — Арсений — на вопрос архитектора В. А. Мазыри-на, в каком стиле он хотел бы построить дом, ответил:
— Во всех стилях, у меня есть деньги! [5. С. 75].
Историки не раз задавались вопросом: а почему, собственно, русские купцы так часто становились коллекционерами? Конечно, и из честолюбия, и из тщеславия, и из амбиций, и из снобизма или отдавая дань моде. Например, известный скульптор М. М. Антокольский не без оснований писал об этом: «...Богатые платят шальные деньги за произведения первоклассных художников потому, что их хотят другие, а другие хотят потому, что хотят первые... Тут скорее страсть, чем любовь к искусству, страсть иметь, что есть у другого, и иметь только для того, чтобы другой не имел. И этим заражены даже и самые порядочные люди...» [5. С. 88].
Наверное, это правда. Нередко и в собирании, и в коллекционировании, и в создании музеев лежала известная корысть — получить за их дарение дворянское звание или орден. А иногда и поддержать любовницу.
Но ведь факт остается фактом — звания и ордена купцы получали за полезные дела. Да и не так уж плохи такие амбиции, благодаря которым сотни тысяч людей получали кров, питание, возможность учиться и лечиться! К тому же, как пишет знаток русской культуры С. С. Дмитриев, все эти пусть даже и не слишком высокие побуждения переплетались подчас «с истинной и даже самоотверженной любовью к искусству» [5. С. 114].
Конечно, надо иметь в виду и то обстоятельство, что многие из тех, кого опекали купцы-меценаты, нередко страдали от произвола и иных неприятных свойств купеческой натуры. Так, например, в письме жены художника Н. И. Забелы-Врубель находим грустные строки: «Царевну-Лебедь Миша уже продал и, конечно, очень дешево за 300 р. Морозову. Спросил он 500, но тот торговался, и Миша сразу уступил». Это письмо было написано 19 апреля 1900 года. А из росписи расходов Морозова на следующий год хорошо видно, сколь мало значила для него выторгованная у художника сумма. Знаменитая картина Врубеля обошлась купцу в пять раз дешевле купленного им умывальника! Известно, как важны были эти деньги для бедствовавшего тогда Врубеля. Не мог не знать об этом и Морозов, но остался весьма доволен удачной сделкой [5. С. 92].
Многие деятели искусств, которые зависели от купцов-меценатов, вынуждены были терпеть и все проявления их своеобразных «купеческих характеров». Александр Бенуа так вспоминал о подобных контактах: «...Иметь дело с довольно-таки самодурным Петром Ивановичем Щукиным было делом нелегким и требовало большого терпения» [5. С. 19].
Н. П. Рябушинский, основавший в Петербурге художественный журнал «Золотое руно», также производил на художественную интеллигенцию малоприятное впечатление. «Смесь наивности и хвастовства» [5. С. 222] — писал А. Бенуа. — И что за грустная судьба?.. Будем плясать вокруг золотого тельца».
Отсюда видно, что художественная интеллигенция нередко поступалась гордостью и принципами, когда приходилось иметь дело с богатыми меценатами. Презирая купцов, тем не мнеее постоянно ходили «есть за их счет омаров и устриц, медвежий окорок и фазанов, пить «мартель» и «редерер», нюхать в январе пармские фиалки и розы из Ниццы» [5. С. 308—309].
Правда, и меценаты не оставались в долгу и в свою очередь не щадили гордости опекаемых деятелей искусства. Так, в письме к Ф. В. Сологубу летом 1907 года В. Я. Брюсов пересказал заявление Рябушинского на одном из редакционных совещаний: «Я вполне убедился, что писатели то же, что проститутки: они отдаются тому, кто платит, и, если заплатят дороже, позволяют делать с собою что угодно» [5. С. 239].
Рекомендуем почитать