Мир психологии

Рождение смысла

Современные представления о смысле почти необозримо широки. С одной стороны, это указывает на то, что именно это понятие видится ключевым для научно-философской интерпретации широкого круга феноменов — как эмпирических, так и теоретических. С другой же стороны, безграничность и, что самое главное, несовместимость трактовок этого понятия у различных авторов не оставляет решительно никаких надежд на достижение пресловутой «договорённости о терминах». Остается, не тратя силы на бесплодные споры, высказать-ограничить при исследовании проблемы смысла свое его понимание [2].
Нижеследующие представления об онтологии смысла вытекают из концепции смыслогенетической культурологии, рассматривающей культуру прежде всего как системно организованное пространство смыслов. Этот подход, разумеется, требует всестороннего обоснования, но здесь, в рамках небольшой статьи, я позволю себе ограничиться лишь постулативным его заявлением.
Начать хотелось бы с положения, вызывающего протест у наименьшего числа представителей иных концепций.
Итак, представляется очевидным, что коренным отличием человеческого мышления и практики от психики и поведения животного является способность к порождению смыслов. Под смыслом, в свою очередь, понимается такое дискретное психическое состояние, которое может быть выражено в кодах.
Поясним. Поток психической активности животного непрерывен и в этом смысле не просто параллелен, а неотделим от текуче-сплошного континуума реальности. В силу неких специфических и трудноопределимых обстоятельств на завершающих стадиях антропогенеза психика предчеловека совершила качественный отрыв от самотождественного пребывания в континууме и перестала в ряде своих функциональных аспектов подчиняться универсальным природным биоритмическим регулятивам и импульсам.
Случилось это, разумеется, не внезапно. К этому был направлен вектор всей биологической эволюции, и на завершающем её этапе — развитие высших млекопитающих, у которых уже наблюдаются довольно сложные формы ритаульного поведения. Это, в свою очередь, свидетельствует о том, что сбои, спонтанные задержки психического потока и ситуативные из него «выпадения» нарабатываются ещё в животном мире, что, собственно говоря, и требует в качестве специальной упорядочивающей компенсации ритуальные формы поведения. Чем сложнее организация психики животного, чем выше психическая автономность отдельной особи, тем чаще возникают ситуации неадаптивного поведения в рамках автоматических инстинктивных программ. Тем острее, соответственно, ощущаются надрывы в континууме универсальной эмпатической связи и явственнее выступает необходимость коллективных действий по вторичной концентрации психической энергии и её ретрансляции с целью гармонизации и восстановления целостности изначально нерасчленённого физико-психического пространства. Эти функции выполняет в животном мире ритуал. Но здесь эти диссистемные по отношению к тотальности прямого инстинктивного поведения элементы психической активности ещё не переходят той качественной грани, за которую вектор эволюции выталкивает поздних гоминид. Здесь количественный фактор, то есть масштаб разрыва, перешёл в изменение качественного характера психической конституции.
Таким образом, формирование человеческого сознания оказывается связано с частичным разрывом универсальной природной, говоря языком модерни-заторских терминов, энергетическо-информационной связи всего со всем, атавизмом которой у современного человека выступает интуиция. Разрыв этот был именно частичным, ибо полного разрыва психика просто не перенесла бы. В известном смысле «эволюция» этой связи от частичного надрыва к максимальному отрыву (современное состояние) составляет один из сквозных лейтмотивов всей человеческой истории.
Можно предположить, что сила и плотность универсальной эмпатиче-ской связи в природном мире непосредственно связана не только со степенью сложности психики, но и с рядом морфологических признаков. Так, в частности, связь эта тем слабее, чем свободнее перемещение особи (или группы) в физическом пространстве. У растений, лишённых возможности перемещения, к примеру, эта связь сбоев не даёт. Когда жираф объедает дерево, оно автоматически посылает сигнал другим, и те автоматически же выпускают в листья некоторое количество яда, отбивающее у жирафа аппетит, так, что ему приходится искать дерево подальше, которое не приняло сигнал. В этой связи двуногость гоминид, естественно развившаяся в условиях высокой биопродуктивности среды, стала не только фактором существования в энергосберегающем режиме, но и фактором принципиально более выраженного, чем у животных, функционального дифференцирования верхних и нижних конечностей. Одно из следствий этого — потенциальная возможность (реализуемая, как правило, в условиях жизненной необходимости) в перемещении и освоении новых территорий. Такого рода отрыв от локальных экологических радиусов, в которых обитают даже тактически более приспособленные, особенно в условиях низкой биопродуктивности среды, четвероногие, не мог не вызвать напряжения в континууме эмпатической связи, приведшего к его неизбежным разрывам.
Эти частичные разрывы сопровождались шоком отчуждения, экзистенциальной прострацией и естественным стремлением к восстановлению утраченного единения, переживаемого как естественное состояние. Импульс к восстановлению связи и есть первичный акт собственно человеческой активности, в отличие от животной инстинктивности и даже ритуальности [1. С. 47]. Принципиальное отличие заключается в том, что первоначально «растворённая» в текучем континууме реальности психика начинает «проваливаться» в новообразовавшиеся бреши и лакуны, где на нее не действуют или действуют критически слабо внешние природные регулятивы, а внутренние программы инстиктивного поведения, сталкиваясь с новым типом ситуаций, дают сбои или вовсе не срабатывают. Психика, испытывая отчуждающие задержки, неизбежно дискретизует континуум реальности, мучительно от него отрываясь и превращаясь тем самым в сознание. Стремясь вернуться в непротиворечивое континуальное состояние, то есть максимально комфортный психосоматический режим, сознание пытается заново «нырнуть» во всеобщую связь, но в результате удаётся лишь создать ситуации полагания дуальных субъектно-объектных отношений, которые именно поэтому и выступают универсальным кодом описания мира и адаптации в нём человека.
Дуальные отношения, целью которых является достижение целостно переживаемого единства с «другим», осуществляются посредством партисипа-ции (экзистенциального природнения) — особого психического состояния, в котором сознание ситуативно архаизуется до переживания своей слитности (нераздельности) с чем-либо изначально ей иноположенным. Источником неизбывного и непреодолимого партисипационного импульса на общеэволюционном уровне выступает коллективная память о дочеловеческом животном прошлом, а на уровне отдельного субъекта — память о внутриутробном состоянии. И то, и другое характеризуется континуальностью в смысле непрерывности психофизиологических процессов у непротиворечивостью существования и отсутствием какого-либо отчуждения. Это — генетически транслируемый идеал существования. И из этой сферы идеального существования человек выбрасывается в дуализованное пространство, из которого он мучительно ищет выхода. Собственно, уже само установление субъектно-объектных отношений с целью переживания партисипационного единства отталкивается от актуально переживаемого отчуждающего дуализма между я и другим. Актуализация ностальгического переживания по непротиворечиво-континуальному состоянию усиливается ещё и такой эволюционной особенностью человека, как неотения, то есть сохранение инфантильных черт ребёнка во взрослом состоянии, что, согласно одной из гипотез, стало следствием высокого удельного метаболизма, унаследованного человеком от его предков го-минид. Растянутость периода детства способствует смягчению перехода к дискретно-прерывному режиму функционирования психики и в то же время транслирует принципиально сформируемый опыт не-дуального существования в область формирующегося сознания, где он может быть так или иначе формализован в опосредованной, то есть знаковой, форме. (Многие, если не все, дети до трёх лет видят параллельную реальность, но сначала они не могут выразить свой опыт в словах, а развитие речи, построенное, как и всё в культуре, на дуальных кодах, закрывает канал для получения этого опыта. А если что-то и удаётся ухватить и донести, то взрослые этого, как правило, не слушают и не слышат, поскольку сигналы из другой реальности воспринимаются стандартизованным социальным сознанием как информационный шум. Для ребёнка же слабое выпадение из континуума позволяет видеть те срезы реальности, которые заблокированы культурой, построенной на оперировании дуальными кодами.) Для взрослого же сознания существуют иные, обычно ин-ституализованные каналы, по которым внекультурная (докультурная) реальность вписывается в пространство культуры, обретая о-смысленный вид.
Партисипация — это не просто некое психическое или психологическое состояние. Это прежде всего универсальная экзистенциальная интенция, органически присущая человеку и являющаяся, таким образом, антропологической константой. Природа этой интенции определяется спонтанным стремлением человека восстановить частично распавшуюся всеобщую эмпатическо-энер-гетическую связь с универсумом и вернуться в естественно-непротиворечивое состояние, соотносимое с континуальным природным психизмом или внутриутробным состоянием. Таким образом, в смыслогенетической культурологии партисипация понимается широко, то есть не только как стремление ощутить себя частью некоей большой социальной общности, но и вообще как всякое ситуативное снятие субъектно-объектных отношений, достигаемых в акте экзистенциального природнения. Оказываясь таким образом у самых истоков всех смысло- и культурногенетических процессов, партисипация обретает статус категории.